Он спустился туда ради любопытства, но то, что сидело внутри, заставило его бежать без оглядки

Его воспаленное воображение рисовало мрачные картины того, как бывший офицер измеряет шагами тесную камеру, часами смотрит на кусочек неба сквозь стальную решетку и методично зачеркивает крестиками дни в календаре. Очередной телефонный звонок раздался ранним субботним утром, застав Михаила за привычной заготовкой дров на зиму. Взглянув на экран, он снова увидел неизвестный набор цифр. «Алло, это Михаил Воронов?» — робко поинтересовался на том конце провода молодой женский голос.

«С вами говорит Катя. Катя Кравченко». Услышав это имя, дровосек от неожиданности выронил тяжелую бензопилу прямо в опилки и судорожно вытер испачканные руки о рабочие штаны. «Да, это я», — максимально осторожно подтвердил он свою личность, ожидая очередного скандала.

«Скажите, мы могли бы с вами встретиться в неформальной обстановке?» Девушка тараторила слова с невероятной скоростью, явно нервничая перед этим разговором. «Нам просто необходимо обсудить кое-какие важные детали». Встречу назначили в самом центре города, в популярном молодежном кафе, где за грохотом музыки и гулом голосов можно было легко затеряться в толпе.

Катя уже ждала его за крайним столиком у панорамного окна, нервно теребя в руках пустую чашку из-под выпитого капучино. За эти несколько месяцев она сильно осунулась и выглядела лет на десять старше своего паспортного возраста — под глазами залегли глубокие тени, а хрупкие плечи были напряжены до предела. Михаил молча присел на диванчик напротив нее и заказал у подошедшего официанта чайник обычного зеленого чая. Они оба хранили неловкое молчание до тех пор, пока девушка не принесла заказ и не удалилась к барной стойке.

«Если честно, я очень долго сомневалась, стоит ли мне вообще набирать ваш номер», — начала Катя свой нелегкий монолог, не отрывая взгляда от пустой чашки. «Я была безумно зла на весь этот жестокий мир. На своего непутевого отца. Лично на вас.

На абсолютно каждого человека вокруг». Михаил терпеливо ждал продолжения, до побеления костяшек сжимая стенки своей горячей кружки. «Для нас с матерью это был настоящий шок — узнать, что он преспокойно жил себе в лесу все эти шесть лет», — продолжила она, и Михаил наконец увидел в ее глазах ту самую невыносимую боль, которую невозможно было скрыть за косметикой. «Этот удар был сопоставим с ударом кинжала в спину».

«Мы ведь так искренне оплакивали его безвременную кончину. Моя бедная мама буквально выла в подушку по ночам на протяжении всего первого года. А я… я всем сердцем ненавидела его за то, что он так глупо погиб и оставил нас одних». «А потом вдруг выясняется, что этот подлец просто взял и вычеркнул нас из своей жизни, как ненужный балласт».

«Катя, послушай меня внимательно!» — не выдержал Михаил, попытавшись вставить слово в ее страстную речь. «Не перебивайте меня, пожалуйста», — жестко оборвала она его попытки оправдаться, предостерегающе подняв вверх тонкую ладонь. «Я до сих пор нахожусь в бешенстве от всей этой ситуации. И я совершенно не уверена в том, что когда-нибудь смогу простить его предательство и понять мотивы такого бесчеловечного поступка».

«Почему он променял любовь своей семьи на компанию диких зверей в глухой тайге?» С этими словами она сделала большой глоток уже остывшего кофе и с такой силой грохнула чашкой о блюдце, что тонкий фарфор жалобно звякнул. «Но при всем при этом я не могу не уважать тот мужской поступок, который он совершил в самом конце», — уже гораздо спокойнее добавила она. «Он нашел в себе силы вернуться к людям.

Он не побоялся дать правдивые показания в суде под присягой. Он ценой собственной свободы выбил миллионы для тех несчастных сирот. Разумеется, это благородство никак не перечеркивает его прошлых грехов и нашего горя. Но по крайней мере, это был честный и открытый поступок».

«Возможно, это решение было гораздо более мужественным, чем если бы он до конца своих дней трусливо прятался от правосудия в своей медвежьей берлоге». Михаил во все глаза смотрел на эту хрупкую, но невероятно сильную девушку и поражался той внутренней борьбе, которая разрывала ее на части. В ней причудливым образом смешивались лютая злость и искренняя попытка понять близкого человека, горькая обида и… нет, о полном прощении говорить было еще слишком рано. Скорее, это было просто философское признание того факта, что жизнь не делится только на черное и белое.

«Я хотела сказать вам искреннее спасибо», — наконец выдавила она из себя, хотя ее голос продолжал предательски дрожать от избытка чувств. «Спасибо за то, что вы буквально за руку вытащили его из этого лесного небытия. Я до сих пор не знаю, правильное ли это было решение с вашей стороны. Но… просто примите мою благодарность».

С этими словами она извлекла из своей сумочки запечатанный конверт и протянула его Михаилу прямо через стол. «Отец очень просил передать вам это послание из рук в руки», — сухо добавила девушка, поднимаясь из-за столика и набрасывая на плечи куртку. «А еще он настоятельно просил передать, чтобы вы обязательно приехали к нему в гости. Нам с ним предстоит еще очень долгий и тяжелый разговор».

Вскрыть этот загадочный конверт Михаил решился только оказавшись в безопасности собственного дома, сидя за любимым рабочим столом в лучах заходящего солнца. Послание было написано тем самым до боли знакомым, идеально ровным почерком бывалого штабного офицера, привыкшего ежедневно строчить десятки подробных рапортов. «Здравствуй, Михаил», — гласили ровные строчки текста. «По итогам заседания суд впаял мне ровно два года колонии-поселения.

Считаю этот приговор абсолютно справедливым и обоснованным. Судья учел в качестве смягчающих обстоятельств мою добровольную явку с повинной и активное содействие следственным органам. Я ни на секунду не жалею о том, что эта грязная история закончилась именно так. Впервые за эти долгие шесть лет я снова чувствую себя полноценным гражданином, а не бесплотным лесным духом».

«Администрация колонии доверила мне работу в местной столярной мастерской. Теперь я целыми днями мастерю самые обыкновенные, но зато очень крепкие и надежные табуретки для нужд учреждения. У меня появилась возможность общаться с другими людьми на отвлеченные темы. И поверь моему горькому опыту, эта роскошь человеческого общения стоит гораздо больше, чем мы привыкли думать на свободе».

«Если у тебя появится свободная минутка, обязательно приезжай ко мне на свидание. У меня накопилось к тебе очень много важных слов». Михаил бережно сложил исписанный листок пополам и надежно спрятал его в самый дальний ящик своего письменного стола. Ровно через неделю он завел двигатель своего внедорожника и отправился в дальний путь к исправительной колонии.

Комната для краткосрочных свиданий встретила его до боли знакомым букетом специфических ароматов. В воздухе густо пахло хлоркой, свежей масляной краской и еще чем-то неуловимо-тревожным, присущим исключительно пенитенциарным учреждениям. Михаил занял свое место за перегородкой и приготовился к ожиданию. Вскоре дверь отворилась, и в помещение вошел кардинально преобразившийся Кравченко.

За время пребывания в колонии он заметно прибавил в весе, его щеки налились румянцем, а лицо потеряло то пугающее, изможденное выражение, которое так пугало Михаила в лесу. Казенная тюремная роба сидела на его ладной фигуре как влитая, напоминая скорее рабочую спецовку, нежели клеймо позора. «Рад тебя видеть, присаживайся», — с искренней, широкой улыбкой поприветствовал он своего гостя. Мужчины устроились друг напротив друга по разные стороны разделительного барьера.

Первые несколько минут они просто молчали, разглядывая друг друга. За зарешеченным окном весело щебетала стайка воробьев, делящих крошки на ветке тополя. «До меня дошли слухи, что многодетным семьям наконец-то перевели все обещанные миллионы на банковские счета», — нарушил тишину Кравченко, привычно отбивая ритм пальцами по пластиковому столику. «Абсолютно верная информация», — довольно кивнул головой проводник.

«Надежда Соколенко уже успела обзавестись просторной четырехкомнатной квартирой в хорошем районе. А ее старший парень передумал идти на стройку и успешно продолжил обучение в вечерней школе. У остальных семейств дела тоже потихоньку налаживаются. Жизнь понемногу возвращается в нормальное русло».

«Вот и славненько», — Кравченко расплылся в такой искренней, детской улыбке, что у Михаила потеплело на душе. «И вы действительно ни на секунду не сожалеете о том, что добровольно променяли свободу на эту клетку?» — не удержался от вопроса Михаил, подавшись всем корпусом ближе к стеклу. Арестант надолго задумался, машинально потирая переносицу большим и указательным пальцами.

«Я ни капли не жалею о своем решении выйти из тени», — произнес он, тщательно взвешивая каждое слово. «Но при этом я до сих пор так и не нашел в себе сил простить себя за те прошлые ошибки. Не могу простить себе бездарную гибель парней. Не могу простить предательство собственной семьи.

Я чувствую себя виноватым абсолютно за все произошедшее». «А разве нормальный человек вообще способен когда-нибудь отпустить себе подобные грехи?» — этот риторический вопрос Михаила был адресован скорее самому себе, нежели собеседнику по ту сторону стекла. Кравченко лишь сокрушенно покачал головой, признавая правоту этих слов. «Я не знаю ответа на этот вопрос», — ответил он с обезоруживающей честностью.

«Но я точно знаю, что с этим тяжким крестом можно и нужно продолжать жить дальше. Главное правило — больше никогда не прятать голову в песок от навалившихся проблем. Нужно каждый день приносить реальную, осязаемую пользу окружающим людям. Возможно, это и нельзя назвать полноценным искуплением вины в библейском смысле».

«Но это хотя бы какая-то осмысленная форма существования на этой грешной земле». Михаил лишь молча кивнул в знак полного согласия, прекрасно отдавая себе отчет в том, что эти мудрые слова в равной степени относятся и к его собственной судьбе. Ведь он тоже был по уши повязан в этой грязной истории. Он тоже малодушно отмалчивался в сторонке все эти годы…