Он спустился туда ради любопытства, но то, что сидело внутри, заставило его бежать без оглядки

Он тоже в свое время сделал неправильный нравственный выбор. «Ты должен гордиться тем, что за эти несколько месяцев совершил гораздо больше мужских поступков, чем я за целых шесть лет», — произнес Кравченко, буравя собеседника взглядом. «Ты не стал отсиживаться в теплом кресле, а пошел на таран системы. Ты боролся за правду до последнего патрона».

«Да я просто-напросто пытался хоть как-то загладить свой собственный фатальный косяк с теми проклятыми координатами!» — с жаром возразил Михаил, виновато опуская глаза в пол. «Даже этого уже более чем достаточно для того, чтобы называться настоящим мужчиной», — резюмировал бывший офицер. Внезапно он заговорщически подмигнул гостю и понизил голос до полушепота, наклонившись к самому барьеру: «Кстати, тут прошел слушок…»

«Начальство намекнуло, что с учетом моего примерного поведения в камере и срока, проведенного в СИЗО, я имею все шансы выйти по УДО. Вполне возможно, что я окажусь на свободе гораздо раньше, чем через год». Услышав эту потрясающую новость, Михаил широко улыбнулся, и впервые за долгое время по его телу разлилось приятное, обволакивающее тепло. Покинув территорию колонии, он сел в свой внедорожник и, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, направил его не в сторону дома, а прямиком в непролазную чащу.

Его путь лежал по извилистым грунтовым дорогам, окаймленным стеной густой летней зелени, которая умиротворяюще шумела за приоткрытыми окнами машины. Он ехал к той самой полуразрушенной землянке — месту, где шесть лет назад начался весь этот кошмар, и где он же благополучно закончился. Древнее убежище встретило своего гостя оглушающей тишиной и запустением. Перекошенная входная дверь была распахнута настежь — очевидно, сюда недавно заглядывали заплутавшие охотники или грибники в поисках ночлега.

Внутри помещения было промозгло и сыро, ржавая печка давно остыла, а деревянный пол покрылся толстым слоем пыли. Михаил прошел внутрь и тяжело опустился на ту самую грубую лавку, которая еще хранила тепло тела своего прежнего хозяина. Он нежно провел мозолистой ладонью по отполированному до блеска дереву и погрузился в воспоминания. Он прокручивал в голове весь тот тернистый путь, который им двоим пришлось преодолеть за эти безумные полгода.

Он вспоминал лица тех многодетных вдов, которые наконец-то получили долгожданную компенсацию за смерть своих мужей. Он думал о той колоссальной цене, которую каждому участнику этой драмы пришлось заплатить за торжество справедливости. Кравченко пожертвовал своей свободой, старый майор лишился любимой работы и пенсии, а он сам навсегда утратил иллюзию душевного спокойствия. В этот момент к нему пришло ясное понимание того, что некоторые душевные раны не способны затянуться даже по прошествии многих десятков лет.

Но самое главное заключалось в том, что с этой ноющей болью вполне можно было продолжать полноценно жить и трудиться. Глубоко вздохнув, Михаил поднялся со своего места, вышел из сумрака землянки на залитую солнцем поляну и аккуратно прикрыл за собой скрипучую дверь. Но он намеренно не стал запирать ее на засов, оставляя шанс другим заблудшим путникам найти здесь спасительное укрытие от непогоды. Окинув прощальным взглядом бескрайний Карпатский лес, он поразился его величественному равнодушию к мелким человеческим трагедиям и суетам.

Природа жила своей собственной, размеренной жизнью, не обращая никакого внимания на людские страсти. Его грела мысль о том, что уже следующей весной Богдан Степанович с большой долей вероятности выйдет на свободу с чистой совестью. Что семьи его погибших товарищей наконец-то смогут закрыть эту страшную страницу и начать строить свое будущее с чистого листа. Что он и сам сможет продолжить свой жизненный путь, навсегда сохранив в сердце свою порцию вины за ту трагедию, но больше не пытаясь трусливо прятать ее от окружающих.

Уверенным шагом он подошел к своему квадроциклу и повернул ключ в замке зажигания. Оглушительный рев мощного мотора разорвал первозданную лесную тишину, заставив стаю перепуганных ворон с возмущенным карканьем сорваться с верхних веток вековых елей. Михаил плавно тронулся с места, ни разу не оглянувшись на оставляемую позади деревянную нору. При этом в глубине души он был абсолютно уверен в том, что когда-нибудь его пути снова приведут в эти края.

Возможно, он приедет сюда в компании освободившегося Кравченко, чтобы вместе посидеть у костра. А может быть, он отправится в это паломничество в гордом одиночестве, дабы побыть наедине со своими мыслями. Главное было в том, что он непременно сюда вернется. Встречный ветер яростно трепал его отросшие волосы, пока он уверенно вел машину по проселочной дороге, прорезающей густой летний лес.

В его голове больше не было места высокопарным размышлениям о вселенской справедливости или христианском всепрощении. Все эти громкие, пафосные слова казались слишком мелкими и незначительными на фоне тех потрясений, которые им пришлось пережить. Сейчас он был поглощен лишь одной простой и гениальной мыслью: жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Эта жестокая война навсегда оставляет после себя глубокие, кровоточащие шрамы, и не только на искалеченных телах солдат, но и в их израненных душах.

Эти уродливые рубцы никогда не исчезнут без следа, но они не являются поводом для того, чтобы ставить крест на своем будущем. С этой болью можно научиться жить, можно продолжать честно трудиться, искренне любить своих близких и уверенно шагать навстречу завтрашнему дню. Наличие этих шрамов вовсе не означает бесславный конец пути. Скорее, это неопровержимое доказательство того, что ты по-настоящему жил, дышал полной грудью и принимал решения.

Что ты совершал катастрофические ошибки и оступался. Но при этом ты находил в себе мужество признать их и из последних сил пытался все исправить. Что ты не сломался под тяжестью обстоятельств и не выбросил белый флаг. И в этом заключается самое главное наследие любой войны, которое состоит не только из бесконечной боли, грязи и горечи невосполнимых потерь.

Это наследие включает в себя и отчаянную, непрекращающуюся попытку стать чуточку лучше, чем ты был вчера. Это ежедневное стремление совершить хоть один правильный поступок в этом безумном, жестоком мире, где изначально не существует правильных ответов на все вопросы. Михаил все сильнее давил на педаль газа, и бесконечная лесная дорога послушно расступалась перед капотом его машины, увлекая его в совершенно новую, еще не написанную главу жизни.