Она планировала начать новую жизнь, но один конверт изменил всё

— Затем, — отрезала старушка. — Я тридцать два года прожила с мужем-пьяницей. Ушла, когда мне было сорок восемь. Думала — поздно. Оказалось — в самый раз. Садись.

Надя села на заднее сиденье. Леша молча завел мотор. Машина тронулась, петляя между дворовыми проездами, и через минуту выехала на широкую улицу. Надя смотрела в окно на проплывающие дома, фонари, людей, возвращающихся с работы, и не верила, что это происходит. Что она действительно уехала. Что за спиной осталась квартира, в которой она задыхалась двенадцать лет.

— Вам куда? — спросил Леша, глянув в зеркало.

Надя назвала адрес пригородного поселка — тот, что значился в документах на дом. Леша кивнул и прибавил скорость.

В сумке зазвонил телефон. На экране высветилось: «Борис». Она смотрела на имя, пока экран не погас. Потом телефон зазвонил снова. И снова. На четвертый раз Надя выключила его совсем.

За окном город кончился. Потянулись поля, черные и голые после осенней уборки, редкие деревья с облетевшими кронами. Небо было серым, тяжелым, низким — ноябрьское небо, обещающее не то дождь, не то первый мокрый снег.

Надя открыла папку и снова достала конверт. Перечитала письмо.

«Не повторяй ее ошибок. Не плати по чужим счетам».

И чек на сто двадцать: «Счет за любовь. Оплачено сполна».

Тетя Зина, тихая, незаметная бухгалтерша — оказывается, у нее тоже были свои тайны. Свой счет, который кто-то предъявил и по которому она заплатила. Чем заплатила? Одиночеством? Молчанием? Целой жизнью, прожитой в тени?

Надя вспомнила, как в детстве приезжала к тете Зине на дачу — не в этот дом, а на старую дачу, деревянную, скрипучую, с геранью на подоконниках. Тетя Зина пекла блины, толстые, рыхлые, и поливала их вареньем из крыжовника. Она мало говорила, но когда говорила, смотрела на Надю внимательно, серьезно, будто пыталась что-то передать без слов.

Однажды, когда Наде было лет десять, тетя Зина сказала:

— Запомни, Надюша: деньги можно заработать, время можно потратить, но себя нельзя отдавать в чужие руки. Себя надо беречь, как последний кусок хлеба.

Тогда Надя не поняла. Теперь в тряской машине, с папкой на коленях и пустотой в сердце, она поняла все.

— Приехали, — сказал Леша, сворачивая на узкую грунтовую дорогу.

За невысоким забором из штакетника стоял дом. Одноэтажный, обшитый светлым сайдингом, с синей крышей и небольшим крыльцом. В палисаднике кусты смородины, голые сейчас, и рябина с гроздьями темно-красных ягод. Окна темные. Калитка закрыта на простую щеколду.

Надя вышла из машины. Воздух ударил в лицо: холодный, свежий, пахнущий мокрой землей и дымом от соседских печей. Она вдохнула его глубоко, до самого дна легких, и на секунду ей показалось, что она вдыхает впервые в жизни.

— Спасибо, Леша. Сколько я должна?

— Тетя Галя велела денег не брать, — парень пожал плечами. — Если что, звоните, номер у вас есть.

Машина развернулась и уехала, подпрыгивая на ухабах. Надя осталась одна. Она толкнула калитку, поднялась по трем ступенькам крыльца и достала ключ, полученный у нотариуса.

Замок подался с первого раза. Дверь открылась, впуская в коридор полосу серого вечернего света. Внутри пахло старым деревом, сухими травами и чем-то сладковатым — может быть, теми самыми блинами с крыжовниковым вареньем, запах которых, казалось, впитался в стены навсегда.

Надя включила свет. Маленькая прихожая, крючки на стене, стоптанные тапочки на коврике. Кухня чистая, аккуратная, с клеенкой на столе и фарфоровым чайником на плите. Комната — диван, шкаф, телевизор на тумбочке, занавески в мелкий цветок. И кладовка — дверь в конце коридора, за которой, если верить письму, спрятана жестяная коробка с ответами.

Надя не стала торопиться. Она села на кухне, налила воды из-под крана в стакан и выпила медленно, маленькими глотками. Руки все еще подрагивали, но уже не от страха, а от нового, непривычного чувства, похожего на голод. Она была голодна до собственной жизни. До правды. До себя.

Потом она встала, прошла по коридору и открыла дверь кладовки.

Кладовка была тесная, заставленная так плотно, что Надя едва протиснулась внутрь. Банки с вареньем на полках, аккуратные, подписанные тетиным почерком: «Вишня. Июль», «Крыжовник. Август», «Яблоко. Сентябрь». Стопки старого постельного белья, перевязанные бечевкой. Ведро, швабра, мешок с чем-то мягким (видимо, старые вещи на тряпки).

И в глубине, у самой стены, комод. Темный, массивный, с облупившимся лаком и медными ручками. Надя навалилась на комод плечом и сдвинула его на полметра. За ним, в углу на полу, стояла жестяная коробка — квадратная, с нарисованными на крышке маками. Когда-то в таких продавали печенье.

Надя подняла коробку — легкая, но внутри что-то шуршало — и вынесла на кухню. Она села за стол, положила руки на крышку и несколько секунд просто сидела. За окном совсем стемнело. Тикали часы на стене — старые, с маятником, громкие в пустом доме.

Надя сняла крышку.

Внутри лежали фотографии, связка писем, перетянутая резинкой, и тонкая тетрадь в коричневой обложке. Надя взяла фотографии. Их было около двадцати: черно-белые и цветные, разных лет. На первой — молодая тетя Зина лет двадцати пяти, в светлом платье, с распущенными волосами.

Надя ее не сразу узнала, привыкла к бесформенным кофтам и стянутому на затылке пучку. А тут красивая, живая, с широкой улыбкой и ямочками на щеках. Рядом с ней стоял мужчина — высокий, худощавый, с темными вьющимися волосами и внимательным взглядом. Они стояли на фоне здания с колоннами, и мужчина держал Зину за руку. На обороте карандашом: «Мы с В. Первый день».

На следующих снимках они же, в разных местах. На скамейке в парке. За столиком в кафе. На мосту через реку. Везде вдвоем, везде с выражением такого безоговорочного счастья, что у Нади сжалось сердце. Она никогда не видела такого лица у тети Зины. Да и у себя, если честно, тоже.

Потом фотографии менялись. Зина одна, но по-прежнему красивая, только глаза другие: