Она вошла в зал, и повисла тишина: преображение, которое шокировало все
Тишина на веранде стала звенящей, было слышно, как где-то далеко кричит ворона. Тоня смотрела на пожелтевшую листву, она пыталась найти в себе злорадство, то самое сладкое чувство мести, о котором пишут в романах. Инга умерла в нищете и одиночестве, справедливость восторжествовала.
Но внутри была только пустота и легкая щемящая жалость к бессмысленно потраченной жизни. Инга всю жизнь бежала за блеском, а в итоге осталась горсткой пепла, никому не нужной, кроме тех, кого она когда-то предала. «Андрей», — соцработница в трубке зашуршала бумагами. «Вы слышите?»
Андрей посмотрел на Тоню, в его глазах был вопрос. Он не хотел этого делать, он имел полное право повесить трубку. Тоня положила ладонь на его руку, сжимающую телефон. «Оплати», – тихо сказала она. «Зачем?» – одними губами спросил он. «После всего».
«Не для нее», – твердо ответила Тоня, – «для нас». «Мы не будем плясать на ее костях, мы люди, Андрей. А люди хоронят людей по-человечески, даже врагов. Особенно врагов. Потому что смерть обнуляет все счета». Андрей вздохнул, глубоко, тяжело, словно сбрасывая с плеч невидимый мешок с камнями.
«Хорошо», – сказал он в трубку. «Присылайте реквизиты, я все оплачу. Но на похороны не приду». Он отключил звонок и отшвырнул телефон на стол, словно тот был грязным. «Ты святая, Тонь», – покачал он головой. «Честное слово, святая». «Я не святая», – она снова взяла книгу.
«Я просто врач. Я знаю, что ненависть – это токсин. Он разрушает сосуды быстрее, чем холестерин. Я хочу жить с тобой долго, Горский. А для этого нам нужно вычистить из памяти все гнилое». Вечером они разожгли камин, огонь весело потрескивал, пожирая сухие березовые поленья. Тени плясали на стенах уютной гостиной.
Они сидели на ковре, прижавшись друг к другу. Андрей читал вслух классика литературы, а Тоня перебирала старые фотографии, которые они недавно забрали из квартиры его покойного отца. На одном из снимков, черно-белом, глянцевом, они стояли всем классом. 1990 год. Юные, смешные. Инга в центре, королева бала. Андрей рядом с ней, гордый красавец.
И Тоня, с краю, полускрытая чьим-то плечом, с толстой косой. Тоня посмотрела на фото, потом на Андрея. На его морщины, на уставшие глаза, которые теперь смотрели на нее с бесконечной любовью. «Знаешь», – сказала она задумчиво, – «ты мне сейчас нравишься больше». «Чем?» — удивился он. «Тем, что скриплю, как старая телега?»
«Тем, что ты настоящий. Тот мальчик на фото был картинкой, а этот мужчина – книга. Сложная, местами страшная, с вырванными страницами. Но я хочу читать ее до конца». Андрей обнял ее крепче, пряча лицо в изгибе ее шеи. «Я люблю тебя, Антонина», – прошептал он, – «люблю больше жизни. И клянусь, я потрачу каждый оставшийся мне день, чтобы ты улыбалась».
«Я уже улыбаюсь», – ответила она, глядя на огонь. За окном пошел дождь, осенний, холодный, смывающий следы лета. Но в доме было тепло. Это было не жаркое, обжигающее пламя юношеской страсти, которое вспыхивает и гаснет от первого ветра. Это было ровное, мощное тепло углей, которые могут греть вечно, если их беречь.
Тоня положила голову на грудь мужа и закрыла глаза. Она слушала, как бьется его сердце, ровно, сильно, в унисон с ее собственным. Тик-так, тик-так. Закон сохранения любви работал: ничто не исчезло бесследно. Боль переплавилась в мудрость, обида – в прощение. А одиночество двух потерянных людей стало фундаментом для крепости, которую уже не разрушат никакие бури.
