Она вошла в зал, и повисла тишина: преображение, которое шокировало все

Извини, это не входило в наш контракт». Она развернулась и пошла к выходу, и цокот ее каблуков звучал, как удары молотка, забивающего гвозди в крышку гроба.

В дверях она столкнулась с мужчиной в милицейской форме. «Гражданка, вы уходите?», – спросил милиционер. «Я его не знаю», – бросила Вика и исчезла в коридоре. Милиционер подошел к кровати Андрея, сел на табурет, он был усталым, с серым лицом и прокуренными усами. «Ну что, гражданин Горский?», – сказал он без злобы, скорее с усталым сочувствием.

«Придется поговорить. Насчет аварии, насчет долгов, насчет сумки, которую свидетели видели. Уголовное дело заводить будем. Или, может, вспомнишь, кто тебя подрезал?» Андрей закрыл глаза, и из-под век выкатилась слеза, горячая и соленая. Она скатилась по виску и упала на казенную подушку.

Он вспомнил глаза Тони, тот взгляд полной боли и достоинства, когда она уходила под дождем. «Я никогда больше не буду жертвой», – читалось тогда в ее прямой спине. А он стал жертвой собственной жадности, глупости и предательства. Закон бумеранга, о котором он никогда не думал, ударил точно в цель и сломал хребет.

За окном моросил мелкий противный дождь 1998 года. Осень вступала в свои права, и впереди была долгая бесконечная зима. 2005 год наступил уверенно, сыто, с блеском витрин и пробками из иномарок, которые окончательно вытеснили с улиц старенькие «Жигули». Страна обрастала жирком, училась брать кредиты и отдыхать в Турции.

В отделении нейрохирургии областной клинической больницы было тихо, только мерный гул вентиляции нарушал стерильный покой. Антонина Павловна Верещагина стояла у негатоскопа, светящегося экрана, на котором висели черно-белые снимки МРТ. Ей было 32, но выглядела она старше. Строгая оправа очков, тугой узел волос на затылке, ни грамма косметики, кроме гигиенической помады.

Халат на ней был не казенный, а сшитый на заказ, идеально белый и хрустящий. Персонал ее боялся и уважал. «Железная леди», – шептались медсестры в ординаторской. «Врач от бога, но сердце ледяное», – говорили пациенты. Тоня провела пальцем по снимку, отслеживая линию позвоночника.

«Грыжа диска, стеноз канала, застарелая травма», – констатировала она, не оборачиваясь. «Кто лечащий?» – «Это квотник, Антонина Павловна», – ответил молодой ординатор, переминаясь с ноги на ногу. «Поступил по государственной программе реабилитации. Там все сложно: травма 1998 года, 7 лет в коляске».

«Мышечная атрофия, пролежни залеченные. Шансов, честно говоря, ноль. Мы думали отказать, отправить в хоспис на поддерживающую». Тоня резко развернулась, в ее серых глазах сверкнул металл. «Мы здесь не боги, чтобы решать, у кого ноль шансов, а у кого один. Где пациент?» «Смотровой, третий бокс».

Тоня быстрым шагом направилась по коридору, и каблуки ее туфель выбивали по кафелю четкий ритмичный звук «так, так, так». Она на ходу надела медицинскую маску, привычка, ставшая второй натурой. Маска скрывала эмоции, создавала барьер, защищала не от вирусов, а от чужой боли. Она рывком открыла дверь смотровой.

В комнате пахло дешевым табаком, старой одеждой и тем непередаваемым кислым запахом безнадежности, который исходит от людей, давно махнувших на себя рукой. Мужчина сидел в инвалидном кресле, отвернувшись к окну. На нем был застиранный спортивный костюм с вытянутыми коленями и серый вязаный свитер, явно с чужого плеча. Руки, лежащие на подлокотниках, были худыми, с узловатыми пальцами и желтыми от никотина ногтями.

«Здравствуйте, я ваш лечащий врач», – произнесла Тоня своим рабочим сухим голосом. «Повернитесь, пожалуйста». Мужчина нехотя развернул коляску, колеса скрипнули, жалуясь на отсутствие смазки. Тоня почувствовала, как пол под ногами качнулся, словно палуба корабля в шторм. Время, которое она так старательно цементировала работой и успехом, вдруг треснуло и рассыпалось.

Перед ней был Андрей, но это был не тот Андрей, которого она помнила. Не золотой мальчик, не хозяин жизни. Лицо его осунулось, покрылось глубокими морщинами, особенно вокруг рта, скорбными складками горечи. Волосы, когда-то густые и русые, теперь были редкими, с ранней сединой, небрежно остриженными.

Но глаза остались прежними, карими, глубокими. Только теперь в них плескалась не самоуверенность, а тёмная, густая тоска затравленного зверя. Он скользнул по ней равнодушным взглядом. Маска, очки, шапочка, скрывающие волосы — для него она была просто очередным врачом, безликой функцией в белом халате.

«Здрасьте», – буркнул он хрипло. «Чего смотреть-то? Ваши коллеги уже сказали, дело труба. Пишите отказ, я привык, нечего бумагу переводить». Он закашлялся, тяжело, надрывно. Тоня стояла, вцепившись рукой в спинку стула, внутри неё поднялась буря.

«Это справедливость», – шепнул злой голос в голове. «Посмотри на него. Это тот, кто предал тебя за сто долларов. Тот, кто позволил смешать твоё имя с грязью. Выгони его. Скажи, что мест нет. Пусть катится в свой ад, он его заслужил». В памяти вспыхнула картинка: выпускной, его брезгливое лицо, два пальца, поднимающие купюру.

Обида, которую она носила в себе 15 лет, оказалась живой. Она жгла грудь, требуя отомщения. «Дайте карту», – сказала она ординатору. Голос прозвучал глухо, как из-под воды. Она открыла историю болезни: Горский Андрей Борисович, 1973 года рождения, группа инвалидности первая, социальный статус — не работает, проживает в общежитии.

Общежитие. Значит, отца больше нет. Квартиры нет, жены нет. Он на дне. «Ну, чего молчите?», – Андрей зло усмехнулся, глядя на неё исподлобья. «Брезгуете? Думаете, раз я в этом рванье, так я бомж? Я, между прочим, бизнесом ворочал, когда вы ещё в куклы играли, докторша».

В его тоне сквозила та самая, знакомая гордыня, только теперь она выглядела жалко, как позолота на ржавом железе. Тоня медленно подняла глаза от карты. «Разденьтесь по пояс», – приказала она. «Мне нужно осмотреть спину». «Зачем?», – огрызнулся он. «За тем, что я здесь врач, а вы пациент. Снимайте свитер».

Он подчинился, ворча под нос проклятия. Когда он стянул одежду, Тоня увидела его спину, худую, с выступающими ребрами и длинным уродливым шрамом вдоль позвоночника, след от первой неудачной операции после аварии. Она прикоснулась к его коже. Пальцы её были тёплыми, а его спина холодной и влажной, и при этом касании Андрея передёрнуло.

«Мягкие у вас руки», – сказал он неожиданно тихо. Тоня замерла, это касание всколыхнуло в ней не злость, а другое чувство, профессиональное. Она нащупала смещение позвонков, чуть выше места перелома была чувствительность. Мышцы реагировали на нажатие мелким тремором. Нерв был жив, сдавлен, задушен рубцовой тканью, но жив.

Она убрала руки и отошла к раковине, чтобы смыть с себя это ощущение. Шум воды заглушил её мысли. У неё был выбор, простой, лёгкий выбор: сказать «операция нецелесообразна, риск слишком велик», и никто её не осудит, любая комиссия подтвердит правоту.

Андрей уедет в своё общежитие доживать век в коляске, спиваясь дешёвой водкой. Это будет идеальная месть, холодная, как скальпель. Она вытерла руки бумажным полотенцем, скомкала его и бросила в урну. «Андрей Борисович», — она повернулась к нему, — «операция возможна».

Андрей замер, не донеся руку до рукава свитера. Он поднял голову, в его глазах метнулось недоверие. «Чего? Вы шутите?