Они думали, что она никому не нужна. Роковая ошибка сплетниц, увидевших кортеж у ее дома
«Семейные обстоятельства», — сказала Маша, и это была правда, просто очень неполная. В общежитии соседка по комнате остановилась в дверях, посмотрела на чемодан, потом на живот. «К отцу ребенка?» — спросила она с надеждой.
«К бабушке», — ответила Маша. Автобус до Малиновки уходил в четырнадцать часов. В кармане лежал телефон с недоставленным сообщением, которое она так и не удалила, как будто, пока оно там, в телефоне, всё еще не окончательно.
Скорая шла по проселку так, будто водитель лично был в ссоре с каждой выбоиной на дороге: объезжал одну, влетал в другую. Маша на каждом ударе сжимала зубы и смотрела в потолок машины, где болталась маленькая иконка на присоске. Бабушка Антонина сидела рядом и держала ее за руку — крепко, не утешительно, а по-деловому, как держат то, что не должно упасть.
Дождь хлестал по крыше, и фонари районной больницы показались в темноте неожиданно быстро, хотя пятнадцать километров по такой дороге казались сорока. В приемном покое пахло хлоркой и старым линолеумом. Бабушку дальше не пустили, она осталась на стуле у стены, прямая, со сложенными на коленях руками.
Маша видела ее в последний раз перед тем, как закрылась дверь. Маша не кричала: сжимала зубы, смотрела в потолок, считала про себя не секунды, а просто числа подряд, чтобы голова была занята хоть чем-нибудь. В четыре часа двадцать минут акушерка сказала: «Мальчик».
Маша закрыла глаза, и ее первая мысль была не про боль и не про усталость. Первая мысль была простая и очень четкая: «Ты был бы рад». На следующий день бабушка приехала с пирожками, завернутыми в полотенце, чтобы не остыли, и поставила их на тумбочку рядом с казенной кружкой.
Она села на краешек стула, посмотрела на внука, который спал, сморщив нос, и спросила: «Имя придумала?». «Алексей», — сказала Маша. Бабушка Антонина кивнула один раз, коротко, не спросив почему.
Она просто кивнула, как кивают, когда всё понятно без объяснений. Документы Маша оформляла сама: медсестра принесла бланки и положила на кровать. Маша заполняла их, дошла до строки «Отец» и остановилась.
Ручка зависла над бумагой секунды на три, а потом Маша поставила прочерк. «Алексей Громов: без отца, официально, на бумаге, с печатью», — подумала она, осознавая, что этот маленький аккуратный прочерк означал очень много. «Молодая еще, — сказала медсестра, забирая документы голосом человека, который хочет утешить, но не очень понимает, как. — Успеешь еще, устроишь всё».
Маша не ответила. Она взяла сына на руки осторожно, двумя руками, потому что он был такой маленький, что, казалось, одним неловким движением можно сломать что-нибудь важное. Он не сломался, просто поморщился и чихнул.
Дома бабушка подготовила комнату. Деревянная кроватка стояла у стены, старая, с облупившейся белой краской на прутьях. Маша узнала ее сразу: в этой кроватке спала она сама, когда мать привозила ее сюда на лето.
Она положила Алешу на матрас, и он немедленно заорал. «Это нормально, — сказала бабушка Антонина из дверей. — Привыкнет». «К чему привыкнет?» — спросила Маша, глядя на сына.
«К тому, что всё в порядке», — ответила бабушка и ушла на кухню. Маша взяла его обратно, и он орал минут двадцать, потом затих внезапно, как будто сам удивился тишине. Маша стояла посреди комнаты и держала его, боясь пошевелиться.
Ночью она почти не спала: кормила, укачивала, снова кормила. В промежутках она стояла у окна и смотрела на темную улицу. Деревня ночью была абсолютно неподвижна: ни огня, ни звука, только дождь шуршал по листьям смородины за забором.
Новость разошлась по деревне за сутки. Тетя Валя пришла на третий день с банкой варенья и склонилась над кроваткой дольше, чем требовало простое умиление. «На кого похож-то?» — произнесла она наконец задумчиво.
«На себя», — ответила Маша. К вечеру бабушка сказала не глядя, протирая стол: «Зинаида говорит, ты в клубах познакомилась, потому он светленький». Маша молчала.
«Это неправда?» — спросила бабушка Антонина, оборачиваясь. «Неправда», — сказала Маша тихо. Бабушка смотрела на нее секунду, а затем кивнула тем же коротким кивком.
«Я знала», — сказала она и ушла на кухню. Больше к этому разговору они не возвращались. Мать приехала через две недели, на машине из районного города, на один день.
Они с Машей давно говорили только о практическом: деньги, документы, как дела. Это сложилось само собой после того, как мать ушла от отца и переехала в районный город: новая жизнь требовала усилий, а на старую их не оставалось. Маша тогда была подростком и сделала вывод: мать выбрала себя.
Возможно, так и было, а возможно, не совсем так. Они никогда это не обсуждали, и молчание за годы стало привычкой, которую никто не торопился нарушать. Сейчас мать стояла у кроватки и смотрела на внука.
Она сказала правильные слова: «хорошенький», «крепкий», «на тебя похож». Слова были правильные, и было видно, что она старается их произносить правильно. Потом она села пить чай и держала чашку двумя руками, хотя чашка была совсем легкой.
«Маша, — начала она осторожно. — Люди будут говорить, они уже говорят. Может, хоть что-нибудь придумать: ну, погиб отец в аварии или уехал, что-то объяснить людям?»
«Нет», — сказала Маша спокойно, без интонации, как говорят о решении, которое приняли давно. Мать помолчала и посмотрела на дочь не с осуждением, а скорее с чем-то похожим на растерянность. Она не понимала Машу, и это было видно так же ясно, как и то, что она хочет понять.
«Ты всегда была упрямая», — сказала мать наконец без злости, просто констатируя факт. «Наверное», — согласилась Маша. Мать допила чай, поднялась, поправила сумку и поцеловала Машу в висок.
«Приеду через месяц», — сказала она в дверях. «Хорошо», — ответила Маша. Машина уехала, и красные огни скрылись за поворотом.
Алеша спал в кроватке ровно, деловито, с видом человека, которому больше ничего от жизни пока не нужно. Маша стояла у окна и думала, что мать неплохая. Просто они давно разучились говорить друг с другом о том, что важно, и ни одна из них пока не знала, с чего начать заново…
