Они думали, что заперли слабака. Кем на самом деле оказался тихий человек в очках

— За то, что не поздоровался как положено, — спокойно ответил Людоед. — И за то, что врешь.

Он наклонился, поднял очки, покрутил их в огромных пальцах и грубо нацепил обратно на нос Кирилла. Теперь мир для программиста был разбит на осколки.

— Слушай сюда, хакер! — Людоед взял Кирилла за грудки и легко, как куклу, приподнял над полом. — Ты попал в двести восьмую. Знаешь, что это за хата?

Кирилл помотал головой, хотя прекрасно знал. Пресс-хата. Место, где ломают тех, кто не признается следователю. Сюда не попадают случайно.

— Здесь не тюрьма, — прошептал Людоед ему в лицо. — Здесь чистилище. Начальник сказал, ты бумагу какую-то подписать не хочешь? Пароли какие-то забыл? Счета?

Кирилл почувствовал, как чужие пальцы тяжело сжимают его воротник.

— Я все расскажу, — просипел он. — Я не знаю никаких паролей. Я просто техподдержка.

Людоед разжал руки. Кирилл рухнул на колени, хватая ртом воздух.

— Техподдержка! — усмехнулся Штопор, спрыгивая с корточек. — Валер, давай я ему техподдержку окажу. Разминку устрою, память сразу вернется.

— Успеется, — бросил Людоед, возвращаясь на свое место. — Пусть обживется, подышит.

Он посмотрел на настенные часы, дешевые, китайские, висящие над дверью.

— У тебя час, программист. Вспоминай все. Грехи, заначки, цифры. Через час мы начнем. И поверь мне, лучше тебе вспомнить все самому. Потому что Штопор, — он кивнул на щуплого, — очень не любит, когда клиенты молчат. Он тогда нервничает. А когда он нервничает, он применяет силу.

Людоед снова взял сканворд. Время пошло.

Кирилл, сидя на полу, поправил треснувшие очки. Сквозь паутину на левом стекле он видел камеру искаженной, раздробленной. Он видел татуировку на плече Людоеда — оскалившийся волк.

Но под волком, если присмотреться, проступали контуры чего-то другого, старого, сведенного рисунка. «Щит и меч?» — Кирилл моргнул. Его мозг, привыкший обрабатывать терабайты данных, мгновенно переключился из режима жертвы в режим анализа.

В этой камере все было обманом. Людоед не был криминальным авторитетом. Татуировка перебита.

«Щит и меч» — эмблема МВД. Штопор — человек с тяжелой зависимостью, испытывающий синдром отмены. У него зрачки расширены, и тремор рук не от злости, а от физической потребности.

Молчун. Молчун лежал слишком неподвижно, но его уши были напряжены. Он слушал.

«Час», — подумал Кирилл, чувствуя, как страх уступает место холодному, цифровому спокойствию. «У меня есть целый час. Этого достаточно, чтобы взломать систему».

Он медленно поднялся с колен и сел на край свободного табурета. Игра началась. И они даже не подозревали, что заперли в клетке не жертву, а вирус.

Прошло пятнадцать минут. Обычно задержанный за это время успевает пройти три стадии: паника, истерика, мольба. Он должен сжаться в угол, закрывать голову руками или стучать в дверь, умоляя охранника перевести его в другую камеру.

Но Кирилл сидел на табурете. Он достал из кармана носовой платок, клетчатый, идеально выглаженный, и методично протирал уцелевшее стекло очков. В его движениях не было суеты.

Так протирают микроскоп перед лабораторной работой. Штопор, который все это время нарезал круги вокруг Кирилла, постукивая ложкой по ладони, начал нервничать. Ему нужна была реакция.

Страх — это топливо для таких, как он. А этот очкарик не давал топлива. Он был сухим, как выключенный монитор.

— Ты что, глухой? — Штопор подскочил к Кириллу, ткнув острием ложки в воздух перед его носом. — Тебе Валера час дал. Ты вспоминаешь или где? Где деньги, отвечай? Где счета?

Кирилл надел очки. Мир снова стал четким, хотя и треснутым пополам.

— Я думаю, — тихо ответил он.

— О чем ты думаешь, умник? О маме?

— О татуировках.

Кирилл поднял голову и посмотрел на Штопора. Взгляд его серых водянистых глаз за линзами был абсолютно пустым.

— У тебя на предплечье паук ползет вверх. Это значит: воровал и буду воровать. Но паутина набита криво. И чернила дешевые. Смесь самодельная. Ты колол это не в местах лишения свободы. Ты колол это в подвале, чтобы казаться крутым.

Штопор замер. Его рот открылся, обнажая испорченные зубы.

— Ты чего несешь, очкарик?