Они украли паспорт и сбежали, но забыли одну деталь: сюрприз, который я приготовил к их возвращению

Сын со стервенением проворачивал ключ в личинке замка, не понимая, почему тяжелая стальная дверь, которую он уже считал своей собственностью, не поддается ни на миллиметр. Когда он, наконец, выругался и в растерянности отступил назад, я распахнул створку изнутри, глядя в его побелевшее от ужаса лицо.

— Ну, здравствуй, Рома, — тихо сказал я, и в его бегающих глазах отразилось понимание того, что жизнь, которую он расписал для себя по минутам, только что рухнула.

Меня зовут Анатолий Борисович Елизаров. Сорок лет я проработал в хирургии, из них пятнадцать — заведующим отделением травматологии в одной из ведущих клиник Киева. Я привык к виду крови, к сломанным костям и к тому, что человеческое тело — это хрупкий механизм, который можно починить, если у тебя твердая рука и холодная голова.

Но ни одна, даже самая сложная операция, когда жизнь пациента висит на волоске, не готовила меня к тому, что произошло в прошлый вторник. Говорят, хирурги циничны. Возможно, так и есть.

Мы не верим в чудеса, мы верим в протоколы, стерильность и гемостаз. Когда три года назад не стало моей Лены, моей жены, с которой мы прожили душа в душу полжизни, я думал, что потерял способность чувствовать острую боль. Осталась только тупая, ноющая пустота в нашем загородном доме в Обуховском районе, доме, который мы строили для внуков, которых так и не дождались.

Мой сын Роман всегда был поздним, избалованным ребенком. Мы с Леной, наверное, слишком сильно его опекали, пытаясь компенсировать мою вечную занятость в операционной и дежурства. Он вырос красивым, статным парнем, но с какой-то внутренней червоточиной, которую я долго отказывался замечать.

Он любил красивые вещи, дорогие машины и легкие деньги, но совершенно не умел трудиться. А потом в его жизни появилась Кира — яркая, громкая, с цепким взглядом хищной птицы. Она называла меня Анатолий Борисович с той приторной вежливостью, за которой обычно скрывается расчетливое ожидание наследства.

— Пап, тебе надо отдохнуть, — сказал Роман месяц назад, разливая чай на веранде. — Ты совсем сдал после маминой годовщины. Поехали в Турцию, в Анталью. All-inclusive, море, солнце. Мы с Кирой все организуем, с тебя только паспорт.

Я согласился, ведь мне действительно хотелось тишины и, может быть, иллюзии, что у меня все еще есть семья. Аэропорт Антальи встретил нас удушающей влажностью и гулом, похожим на жужжание растревоженного улья. До нашего рейса в Киев оставалось еще три часа.

Мы прошли регистрацию, сдали багаж, и я чувствовал себя уставшим, но умиротворенным. Неделя прошла на удивление гладко. Мы ужинали вместе, гуляли по набережной, и Роман был внимателен как никогда. Кира улыбалась, подкладывала мне лучшие куски за ужином и бесконечно щебетала о том, как важно беречь здоровье.

Сейчас, сидя на жестком кресле у выхода на посадку номер 204, я прокручивал в голове эту неделю, пытаясь найти хоть один тревожный звонок. И находил их сотни. Взгляды, которыми они обменивались, когда думали, что я дремлю под зонтиком на пляже.

То, как Роман постоянно теребил телефон, пряча экран. То, как Кира настойчиво интересовалась, где я храню документы на дом. Но тогда, разморенный южным солнцем и тоской по нормальному общению, я списывал это на паранойю старика.

— Анатолий Борисович, — голос Киры вырвал меня из раздумий. Она стояла надо мной, переминаясь с ноги на ногу. — Мы так пить хотим, просто умираем. Сходите за водой, тут киоск в конце терминала.

— Да, пап, — подхватил Роман, не поднимая глаз от смартфона. — Возьми той, французской, в стекле. Ты же знаешь, у Киры от местной изжога. И орешков каких-нибудь.

Он протянул мне купюру в 20 евро. Его рука была холодной, несмотря на жару в терминале.

— Сходите сами, молодые же, — вяло возразил я, не желая вставать.

— Пап, ну пожалуйста. — В голосе Романа прозвучали визгливые нотки, которые появлялись у него в детстве, когда он выпрашивал новую игрушку. — Мне по работе срочно ответить надо. А Кире… Кире в дамскую комнату нужно. Мы тут вещи посторожим.

Он сунул мне деньги в руку с такой настойчивостью, будто от этого зависела его жизнь. Я вздохнул, взял купюру и свой старый рюкзак с ручной кладью.

— Ладно. Сидите. Никуда не уходите..

— Конечно, пап. Мы здесь.

Я медленно побрел через толпу туристов, очередь в кафетерии двигалась мучительно медленно. Впереди стояла семья с тремя капризными детьми, которые никак не могли выбрать мороженое. Я смотрел на них и вдруг почувствовал укол острой тоски.

Я вспомнил маленького Рому, как он держал меня за палец своей крошечной ладошкой. Куда делся тот мальчик? В какой момент он превратился в этого нервного мужчину с бегающим взглядом? Прошло минут пятнадцать, не меньше, прежде чем я расплатился за две бутылки элитной минеральной воды и пакетик миндаля.

Сдача, несколько монет, звякнула в кармане льняных брюк. Я возвращался к выходу 204, лавируя между чемоданами и тележками.

— Ну вот, ваша вода, — начал я, еще не дойдя до кресел. — Еле отстоял.

Слова застряли в горле. Кресла были пусты. Ни Романа, ни Киры, ни их ярких чемоданов в ручной клади. Лишь глянцевый журнал, который листала невестка, валялся на полу, растоптанный чьим-то кроссовком.

Я остановился. Первой мыслью было — отошли в туалет. Конечно, они же говорили. Я сел на свое место, поставил пакет с водой на пол. Прошла минута, десять.

В груди начало нарастать неприятное давление. Тахикардия, мой старый знакомый. Я достал платок, вытер лоб. Где они?

Я полез в боковой карман своего рюкзака за телефоном, чтобы набрать сыну, но там было пусто. Я судорожно ощупал другой карман — пусто. Внутри все похолодело. Профессиональная привычка брать себя в руки сработала с опозданием.

Я расстегнул основное отделение рюкзака. Там должна была лежать моя поясная сумка, в которую я перед выходом из отеля, по настоянию Киры («Анатолий Борисович, давайте все ценное в одно место сложим, чтобы не потерять»), убрал свой загранпаспорт, кошелек с картами и основной суммой наличных.

Рюкзак был пуст. В нем лежали только книга, которую я читал в самолете по пути сюда, и запасные очки. Ни паспорта, ни телефона, ни кошелька. Мир вокруг качнулся. Звуки аэропорта, объявления дикторов, детский плач, смех — всё слилось в один невыносимый гул.

Я вскочил, чувствуя, как колени становятся ватными.

— Рома! — крикнул я, не узнавая своего голоса. Люди обернулись, кто-то посмотрел с сочувствием, кто-то с раздражением.

Я схватил пакет с водой и, шатаясь, побежал к стойке информации нашего рейса. Там стояла молодая турчанка в униформе авиакомпании с идеально накрашенными губами.

— Простите. — Мой английский был далек от идеала, но стресс вытащил из памяти нужные слова. — My son. Son and his wife. They were here.

Девушка лениво постучала длинными ногтями по клавиатуре, глядя в монитор.

— Elizarov?

— To passengers?

— Roman and Kira Elizarov?

— Yes, where are they?

— Mister, they boarded 20 minutes ago.

— Boarded? — Я не поверил ушам. — Куда, на Киев? To Kyiv?

— No, mister. — Она нахмурилась, вчитываясь в экран. — They changed tickets. Upgrade to business class regarding medical emergency status. They are flying to Istanbul. Transfer to another flight. Wait. They are already taxiing.

— Какой Стамбул?