Они украли паспорт и сбежали, но забыли одну деталь: сюрприз, который я приготовил к их возвращению

— прошептал я по-русски, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Мы же домой. В Борисполь.

— Gate is closed, mister, — отрезала девушка, теряя ко мне интерес. — Next passenger, please.

Я отошел от стойки, чувствуя себя так, будто мне вскрыли грудную клетку без наркоза. Я оказался посреди чужой страны. В кармане мелочь сдачи с двадцатки.

Ни документов, удостоверяющих личность, ни связи. Мой сын, моя кровь. Человек, которому я менял пеленки и оплачивал учебу в КИМО, не просто улетел. Он обокрал меня. Он бросил меня, как надоевшую собаку, на другом конце света.

Я медленно осел на металлическое сиденье. Взгляд упал на пакет с водой. Элитная минеральная вода в стекле, ведь у Киры изжога. Я рассмеялся страшным сухим смехом, от которого сидящая рядом женщина с ребенком поспешно отодвинулась.

Это не просто побег. Это была казнь. И палачом был мой собственный сын. Но они не учли одного.

Они забыли, с кем имеют дело. Я хирург. Я привык вырезать гниль, чтобы спасти организм. Я сунул руку под стельку левого мокасина.

Пальцы нащупали плотную бумажку. Стодолларовая купюра. Старая привычка из девяностых. Заначка на черный день. Я выпрямился.

Спина, привыкшая к многочасовым операциям, снова стала прямой. Страх ушел, а на его место пришла ледяная, кристальная ясность. Я выживу. Я вернусь. И когда я вернусь, Рома узнает, что такое настоящая боль.

Первые десять минут после того, как я осознал масштаб катастрофы, были похожи на выход из наркоза. Мир казался смазанным, звуки доносились словно через вату, а тошнота подступала к горлу липкими волнами. Я сидел на жестком металлическом кресле, сжимая в руке пакет с проклятой минеральной водой, и смотрел на табло вылетов.

Рейс ТК-2420 на Стамбул уже исчез из списка вылетающих. Они были в воздухе. Они пили шампанское в бизнес-классе, купленном, вероятно, на деньги с моей же кредитной карты, которую я так опрометчиво оставил в поясной сумке.

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. В операционной, когда ситуация выходит из-под контроля, когда открывается артериальное кровотечение, которого не показывало МРТ, у хирурга есть секунды на принятие решения. Паника — это смерть пациента.

Здесь пациентом был я сам.

— Так, Анатолий, — прошептал я себе под нос. — Пульс 110. Давление наверняка под 200. Прекратить истерику. Работать.

Я встал и направился к выходу из стерильной зоны. Обратного пути не было. Без посадочного талона и паспорта я был никем, призраком в транзитной зоне. Но мне нужно было выбраться в город, мне нужно было в консульство.

На паспортном контроле возникла первая стена. Молодой турецкий офицер в стеклянной будке смотрел на меня с усталым безразличием.

— Passport, please.

— I lost it.

— Stolen, — твердо сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — My family left with my documents.

Офицер нахмурился, что-то пробурчал в рацию. Через минуту ко мне подошли двое полицейских. Они не были грубыми, нет, они были просто непробиваемыми.

Меня отвели в небольшую комнату без окон, где пахло застарелым табаком и дешевым кофе. Следующие три часа превратились в унизительный допрос. Я пытался объяснить на ломаном английском, что я уважаемый врач, гражданин Украины, что мой сын совершил преступление.

Они кивали, предлагали воды — обычной, в пластиковом стаканчике. И снова спрашивали:

— Why did your son take your passport? Is he a criminal? Or maybe you have dementia, mister?

Слово «деменция» резануло слух. Вот, значит, как. Старый маразматик потерялся в аэропорту. Удобная версия. Может быть, Роман именно на это и рассчитывал? Что меня признают недееспособным где-то в турецкой больнице для бедных?

— Look! — Я ударил ладонью по столу, и этот жест заставил их вздрогнуть. — Call the Ukrainian Consulate in Antalya! Now! It is my right!

Они переглянулись. Старший с густыми усами вздохнул и пододвинул ко мне старый стационарный телефон.

— You call.

Я набрал номер, который помнил наизусть. Не консульства, нет. Я звонил Дмитрию Петровичу, моему соседу по даче. Единственному человеку, который мог подтвердить мою личность, если до этого дойдет.

Но в трубке были лишь длинные гудки. Конечно, он сейчас на рыбалке или копается в огороде. Телефон оставил в доме. Я положил трубку и набрал номер экстренной помощи консульства, который висел на памятке для туристов на стене.

— Дежурный дипломат слушает.

Родная речь показалась мне самой прекрасной музыкой на свете. Я объяснил ситуацию. Четко, без эмоций, как диктует эпикриз.

— Анатолий Борисович, — голос в трубке стал серьезным. — Ситуация неприятная, но решаемая. Вам нужно получить справку из полиции об утере документов, сделать две фотографии и приехать к нам. Мы оформим удостоверение личности на возвращение в Украину. Но сегодня пятница, конец рабочего дня. Мы закрываемся через 40 минут. Вы успеете? Аэропорт находится в 13 километрах от города.

— Я постараюсь.

Полицейские, поняв, что я не сумасшедший и не террорист, а просто проблема, которую можно переложить на других, выдали мне мятую бумажку с печатью. Протокол об утере. Они даже не стали вписывать туда кражу. Lost — и все. Им так проще.

Я вышел из терминала в душный вечер. Солнце уже садилось, окрашивая небо в цвет воспаленной гематомы. У меня была бумажка из полиции, 100 долларов в ботинке и 40 минут времени.

Таксисты у выхода напоминали стервятников.

— Taxi, my friend. Cheap price. Antalya center. 50 euro.

50 евро. Половина моего капитала. Я подошел к самому пожилому водителю, который курил, прислонившись к капоту желтого «Фиата».

— Ukrainian consulate. 30 dollars. No more. Fast.

Он посмотрел на меня, оценивая. Мои льняные брюки были помяты, рубашка взмокла, но во мне все еще оставалась выправка человека, который привык отдавать приказы. Он кивнул и выбросил сигарету.

— Get in.

Мы неслись по шоссе, игнорируя светофоры. Я смотрел в окно на мелькающие пальмы и отели, думая о том, как странно устроена жизнь. Еще утром я был обеспеченным туристом, выбирающим между сибасом и дорадо на ужин.

Сейчас я был нищим беглецом, сжимающим в потном кулаке последние деньги. Мы успели за пять минут до закрытия. Охранник на входе уже запирал ворота, но, увидев мое лицо и услышав речь, сжалился.

Внутри было прохладно и тихо. Молодой атташе, представившийся Алексеем, принял меня с профессиональным сочувствием.

— Фотографии есть?