Они украли паспорт и сбежали, но забыли одну деталь: сюрприз, который я приготовил к их возвращению

Пока Федор визжал дрелью, я с Маргаритой составлял опись пропавшего. Список получался внушительный. Rolex Submariner — подарок коллег на юбилей. Шестьсот тысяч гривен. Серьги с бриллиантами — еще сто двадцать тысяч. Наличные из сейфа — около 10 тысяч долларов. Ружья. «Беретта» и старенькая тулка.

— О, оружие — это отлично, — хищно улыбнулась Маргарита. — Хищение оружия — это статья 262 Уголовного кодекса Украины. От трех до семи лет. Это наш джокер. Если он не сдал их в комиссионку официально, а продал с рук, он уже готовый зек.

К вечеру Маргарита уехала, увозя с собой папку с подписанными доверенностями и заявлениями. Федор закончил работу, вручил мне новые тяжелые ключи и получил свои 8 тысяч гривен.

— Хозяин, — сказал он на прощание, вытирая руки ветошью, — я еще на ворота блокировку поставил механическую. Пульт теперь не сработает, пока изнутри штырь не вынешь. Так что гостей незваных не будет.

Я остался один. Дом был заперт, окна первого этажа зашторены. Я чувствовал себя комендантом осажденной крепости. Но нужно было сделать еще кое-что.

Я вышел на крыльцо и прошел к забору, разделяющему мой участок и участок Дмитрия Петровича.

— Петрович, — позвал я негромко. Свет в его окнах горел.

Через минуту сосед вышел на веранду, кутаясь в ватник.

— Не спишь, Борисыч?

— Разговор есть. Зайди и бутылочку той своей настойки захвати, у меня пусто.

Мы сидели на кухне. Дмитрий Петрович, бывший полковник, слушал мой рассказ, не перебивая. Только желваки на скулах ходили. Когда я закончил, он молча разлил по стопкам мутную, пахнущую кедром жидкость.

— Ну, тварь, — выдохнул он. — Прости, Анатолий, но сын твой — гнида. Я ведь видел, как они грузились. Ромка бегал как ошпаренный, коробки швырял. А это его фифа стояла и командовала: «Осторожнее, это антиквариат».

Я еще подумал: странно, Борисыч вроде не собирался переезжать. Спросил его через забор: «Куда добро вывозишь, Рома?» А он мне: «Отцу на лечение деньги нужны. Продаем лишнее. Он в Турции, в реанимации».

Я сжал стакан так, что пальцы побелели.

— В реанимации, значит?

— Борисыч, — Петрович положил свою тяжелую ладонь мне на плечо, — я в суд пойду. Я все подтвержу. И про вывоз вещей, и про то, что он мне наплел. У меня и камеры на участке пишут. Край твоего два раза захватывают. Надо глянуть. Может, номера «Спринтера» этого попали?

— Глянь, Петрович. Очень надо.

Он ушел за полночь. Я закрыл за ним дверь на все обороты новых замков. Спать не хотелось. Адреналин, державший меня сутки, начал отступать, уступая место черной тоске.

Я поднялся в спальню. Кровать была разобрана. Они искали деньги даже под матрасом. Я поправил простыню, сел на край. На тумбочке стояла фотография в рамке, которую они по какой-то случайности не смахнули.

Мы с Леной в Одессе, молодые, счастливые, ветер треплет ее волосы. Я взял фото в руки.

— Прости меня, Лена, — прошептал я в пустоту. — Прости, что мы вырастили чудовище. Я проглядел. Я был на дежурствах, спасал чужих людей, а своего сына упустил. Но я исправлю это, обещаю тебе. Я не дам ему растоптать то, что мы строили.

Я лег, положив под подушку молоток. Единственное оружие, которое осталось в доме. Смешно. Заслуженный врач спит с молотком, ожидая визита собственного сына.

За окном шумели сосны. Мне снился аэропорт. Бесконечные коридоры, где люди без лиц толкали меня в спину, а в динамиках гремел голос Романа: «Пассажир Елизаров, ваш выход в никуда».

Прошло два дня. Два дня тишины и подготовки. Я купил продукты, восстановил сим-карту. Оказалось, Роман заблокировал мой старый номер, но паспортные данные позволили все вернуть.

Маргарита позвонила и сказала, что заявление в полиции принято, следователь назначен, а иск подан в районный суд. Арест на имущество наложат со дня на день.

Во вторник вечером, около шести, я увидел в окно свет фар. К воротам подъехал белый «Мерседес», машина Киры. За ним тот самый грузовой фургон. Они вернулись. Я почувствовал, как пульс участился, но руки остались спокойными.

«Шоу начинается», — подумал я, подходя к пульту управления воротами и убеждаясь, что блокировка включена.

Они сигналили минут пять. Потом Роман вышел из машины. Загорелый, в модной льняной рубашке, он выглядел как хозяин жизни. Он подошел к калитке, приложил магнитный ключ. Пик-пик. Ошибка.

Он попробовал снова. Потом набрал код. Тишина. Я видел, как меняется его лицо. От недоумения к раздражению. Он достал телефон, набрал кого-то.

Мой новый аппарат молчал. Старый, который он украл, был выключен. Тогда он начал долбить в калитку ногой.

— Папа! Ты что там, заснул? Открывай!

Я надел пиджак, поправил воротник, спустился вниз, прошел через двор, хрустя гравием. Остановился в метре от калитки, глядя на сына через прутья решетки. Он увидел меня и замер.

Его лицо вытянулось, загар словно посерел.

— Ты… — выдохнул он. — Ты как здесь?