Они уже делили метры живого отца. Гениальный финансовый ход пенсионера

Свободы надо, сынок. Дома надо. Стен своих надо.

Но я промолчал. Светлана плакала, когда уезжала, но всё равно уехала. И вот случилось интересное.

Серёга, мой сосед, Сергей Васильевич, стал приезжать ко мне каждую субботу. Садился на автобус, ехал до остановки, потом шёл пешком два километра до пансионата. В любую погоду.

В дождь, в снег, в мороз. Приезжал и сидел со мной два-три часа. Привозил домашнюю еду.

Его сестра Галина готовила для него, и он мне привозил. Борщ в банке, котлеты, пирожки с капустой. Я ел и плакал.

Не от горя, от благодарности. Чужой человек, сосед, с которым мы познакомились пять лет назад, приезжал ко мне каждую неделю. А родные дети раз в четыре месяца.

Я его спрашивал: «Серёга, зачем ты мотаешься? У тебя своих дел нет?» А он говорит: «Иван Прохорович, какие у меня дела? Рыбалка да телевизор. А вы мне как отец».

У него отца давно нет. Соскучился. Вот так, как отец.

Чужой мужик, а он мне как сын. Лучше, чем сын, потому что он приходил не по обязанности, а по зову сердца. Это разные вещи.

Совсем разные. Серёга рассказывал мне, что творится во дворе. Что Мария Степановна с первого этажа завела кошку.

Что дорогу во дворе заасфальтировали. Что на месте гаражей собираются строить детскую площадку. Что берёза, наша с Валей берёза, осенью была золотая, красивая.

Он даже фотографировал её на телефон и мне показывал. Я смотрел и видел свой дом, свою жизнь, своё прошлое, и щемило в груди. Прошло полгода, прошло девять месяцев, прошёл год.

Я по-прежнему жил в пансионате. Никто не говорил о том, чтобы забрать меня домой. Эта тема просто исчезла, как будто её никогда и не было.

Как будто я всегда тут жил, как будто это нормально. Может, для них и нормально, для меня нет. И вот где-то на десятом месяце я принял решение.

Я долго думал. Ночами лежал и думал, взвешивал. Мне было восемьдесят девять лет, и я понимал, что мне осталось недолго.

Год, два, может, пять, больше вряд ли. И я думал о том, что я оставлю после себя. Квартира двухкомнатная, не новая, не шикарная, но в хорошем месте, рядом с центром.

Дача с домиком и шестью сотками. Гараж с машиной, старая модель семидесятого года, в хорошем состоянии. Сбережения.

Не миллионы, но приличная сумма. Я всю жизнь копил, по чуть-чуть с каждой получки. Валя ругалась, а я копил.

На чёрный день, говорил. Чёрный день настал, а деньги лежат. Раньше я думал, что всё это достанется детям.

Поровну. Квартиру одному, дачу другому, деньги пополам. Так и завещание было написано.

Ещё при Вале мы его составили, у нотариуса. Всё честно, всё по закону. Но теперь я думал по-другому.

Я думал, а зачем? Зачем оставлять квартиру людям, которые выбросили меня из неё? Зачем оставлять дачу людям, которые на ней не были пять лет?

Зачем оставлять деньги людям, для которых я стал обузой? И я подумал о Серёге. О человеке, который ездит ко мне каждую субботу, который привозит борщ и пирожки.

Который сидит рядом и слушает мои стариковские рассказы. Который ни разу не сказал мне «некогда». Который ни разу не посмотрел на часы.

Который относится ко мне с уважением и любовью. Я позвонил нотариусу. Не сам, конечно.

Попросил Серёгу помочь. Он помог. Нашёл нотариуса, который выезжает на дом.

Нотариус приехала в пансионат. Мы с ней поговорили. Я объяснил, что хочу.

Она выслушала, задала вопросы. Убедилась, что я в здравом уме и твёрдой памяти. В здравом уме, да.

В девяносто лет у меня ум яснее, чем у некоторых в пятьдесят. Я переписал завещание. Квартиру Сергею Васильевичу Кузнецову.

Дачу с участком в пользование ему же. С условием, что он будет ухаживать за могилой Вали и моей, когда я уйду. Машину в пользование ему.

А деньги, сбережения, довольно приличную сумму, я разделил. Половину Серёге, половину благотворительному фонду помощи одиноким старикам. Есть такой фонд, «Тёплый дом» называется.

Они помогают пожилым людям, которых бросили дети. Привозят продукты, лекарства, просто приходят поговорить. Я узнал о них от одного из жильцов пансионата.

Детям я не оставил ничего. Ни монеты, ни метра, ничего. Нотариус всё оформила, заверила, я подписал.

Серёга был свидетелем. Он, кстати, не знал заранее, что я ему всё оставляю. Когда узнал, отказывался.

Говорил: «Иван Прохорович, не надо, я не за этим к вам езжу, мне ничего не нужно». Я сказал, что знаю, что не за этим. Поэтому и оставляю.

Потому что он единственный человек, который ко мне приходит не зачем-то, а просто так. Просил принять, не обижать старика. Он принял, но я видел, что ему неловко.

Хороший человек, настоящий. А потом прошло ещё два месяца. Итого год.

И тут случилось вот что. Я не знаю точно, как они узнали. Может, нотариус что-то сказала.

Может, кто-то из знакомых проболтался. Может, Андрей сам решил уточнить вопрос с наследством и позвонил нотариусу. Не знаю.

Но они узнали. Первым позвонил Андрей. Голос был такой, какого я никогда у него не слышал.

Не злой, нет. Растерянный. Испуганный даже.

Он говорит: «Пап, мне сказали, что ты завещание переписал. Это правда?» Я говорю, правда.

Он помолчал, потом говорит: «И что, нам ничего не оставил?»