Они уже делили метры живого отца. Гениальный финансовый ход пенсионера

Что я не могу спать от тоски? Нет, я — Савельев. Савельев не жалуется.

Месяц прошёл. Никто не приехал забрать меня обратно. Я не удивился.

Я знал. С первого дня знал. Месяц — это была ложь.

Красивая, удобная ложь. Для них удобная, не для меня. Светлана позвонила и сказала, чтобы я ещё немножко побыл.

Сказала, что зима скоро. Что мне там теплее, безопаснее. А весной заберут.

Весной, ага. Весна придёт, и они найдут новую причину. Лето жарко, осень скользко, зима холодно.

Всегда найдётся причина. Я перестал ждать. Это был ключевой момент.

Когда ты перестаёшь ждать, становится легче. Нехорошо — нет, но легче. Потому что ожидание — это самая мучительная вещь на свете.

Ты сидишь и ждёшь звонка, ждёшь визита, ждёшь, что кто-то вспомнит о тебе. И каждый день без звонка — это маленькая смерть. А когда перестаёшь ждать, умираешь один раз.

И всё. И дальше просто живёшь. Я начал общаться с другими жильцами.

Был тут один мужик, Пётр Ильич, капитан дальнего плавания. 89 лет. Крепкий, как дуб.

Ходил прямо, говорил громко. Рассказывал истории про море, про порты, про штормы. Я слушал его часами.

Интересный человек. Его сюда сдала дочь. Одна-единственная дочь, которую он обожал.

Сдала и ни разу не приехала за полтора года. Ни разу. Он не говорил об этом.

Но я видел, как он каждое воскресенье подходит к окну и смотрит на дорогу. Ждёт. Он говорил, что не ждёт.

Но я видел. Была ещё Анна Петровна. 82 года.

Бывшая учительница музыки. Играла на фортепиано. В пансионате было старое пианино в общей комнате, расстроенное с жёлтыми клавишами.

Она садилась и играла. Шопена, Чайковского, тихо, нежно, с закрытыми глазами. И весь зал замирал.

Даже те, кто уже мало что понимал, затихали и слушали. Музыка, она пробивается сквозь всё. Сквозь болезнь, сквозь забвение, сквозь одиночество.

Она доходит до сердца напрямую. У Анны Петровны было трое детей. Ни один не приходил.

Она говорила, что не держит на них зла. Говорила, что дети это птицы. Мы их вырастили, поставили на крыло, и они улетели.

Это естественно. Не надо на них обижаться. Мудрая женщина.

Я пытался думать так же. Не всегда получалось. Был ещё Николай.

Без отчества, просто Николай. Он просил, чтобы его звали просто Николай. Ему было 76.

Самый молодой из нас. Он попал сюда после инсульта. Левая сторона парализована.

Говорил с трудом. Но глаза живые, умные, грустные. Он раньше был преподавателем в университете.

Философию преподавал. И когда мог говорить, говорил такие вещи, что мурашки по коже. Он сказал мне однажды, в чём трагедия старости.

Не в том, что тело слабеет. А в том, что ты наконец-то понимаешь жизнь, но уже поздно что-то менять. Правильно сказал.

Точно сказал. Шли месяцы, я привык. Человек ко всему привыкает.

К режиму привык. К еде привык. К чужим стенам привык.

Не полюбил? Нет. Но привык.

Ходил на прогулки по территории. Сидел на лавочке. Смотрел на сосны.

Разговаривал с Петром Ильичом. Слушал Анну Петровну. Жил, если это можно назвать жизнью.

Андрей звонил раз в две недели. Разговоры были короткие и сухие. Как ты, пап? Нормально. Ну ладно, пока.

Пока и всё. Светлана звонила чуть чаще, но тоже без тепла. Как будто звонила по обязанности.

Как будто ставила галочку. Позвонила отцу. Совесть чиста.

Приехали они ко мне один раз. Оба. Через четыре месяца.

В феврале. Привезли торт и апельсины. Посидели час.

Андрей ходил по коридору. Осматривался. Сказал: «Ну, нормально тут. Чисто, тепло. Чего ещё надо?»