Они заблокировали дверь, не дав медсестре выйти. Одна деталь, заставившая их отступить

В его душе не было ни капли сожаления о содеянном. Он сделал именно то, что был обязан сделать как мужчина и как верный друг, и его долг перед Дмитрием был честно выполнен. Примерно через час в изолятор пришел тюремный врач — пожилой, уставший мужчина, повидавший на своем веку множество подобных кровавых разборок. Он молча, без лишних вопросов осмотрел сбитые руки авторитета, обильно залил раны шипящей перекисью водорода и туго перебинтовал кисти. Затем он привычно измерил арестанту артериальное давление, которое оказалось ожидаемо повышенным, но не критичным для его возраста. Врач сделал соответствующие записи в медицинской карточке и так же молча удалился.

Ночь в холодном карцере прошла на удивление спокойно. Богдан лежал на нарах, неотрывно глядя в потрескавшийся потолок, и все его мысли были заняты только Аленкой. Он гадал, узнает ли она о том, что именно произошло в сорок седьмой камере? Разумеется, узнает, ведь любые новости на зоне распространяются быстрее лесного пожара. Что она подумает о его поступке? Сможет ли она правильно понять, ради чего он пошел на такие крайние меры? Старый вор искренне надеялся на ее понимание, ведь родная дочь Дмитрия Морозенко просто обязана была все понять.

Наступило пасмурное утро семнадцатого марта, воскресенье. Тишину карцера нарушил лязг открываемой двери, и внутрь вошел оперативный сотрудник, капитан Левченко — молодой, амбициозный офицер лет тридцати пяти. Он по-хозяйски уселся на шаткий табурет напротив Богдана и демонстративно раскрыл свой служебный блокнот. «Ну что, Коваленко, давай рассказывай, что именно вчера произошло в сорок седьмой камере?» — начал он допрос. «Мы просто разговаривали по душам», — невозмутимо ответил Богдан.

«Просто разговаривали, значит? У Холоденко сломана челюсть в двух местах и рука вывернута из сустава, а у Днепрова множественные переломы ребер, раздроблен нос и тяжелое сотрясение мозга. И ты называешь это простым разговором?» — саркастично хмыкнул капитан. Богдан продолжал упрямо молчать, сверля взглядом обшарпанную стену. Левченко не унимался: «Эти двое уже написали официальные объяснительные, в которых утверждают, что просто неудачно упали. Причем оба, совершенно случайно и одновременно, да еще и в пустой камере без мебели. Ты серьезно думаешь, что я поверю в этот бред?»

«Во что ты там веришь — это совершенно не мое дело», — огрызнулся Коваль. «А ты хоть понимаешь, старик, что за это тебе неминуемо добавят новый срок? Статья за избиение и нанесение тяжких телесных повреждений — это плюс три-четыре года к твоему сроку как минимум! Вместо того чтобы летом выйти на волю, ты просидишь здесь до двадцать седьмого или двадцать восьмого года!» «Я все прекрасно понимаю», — спокойно парировал Богдан. Капитан удивленно откинулся на спинку стула и принялся внимательно, почти с сочувствием изучать старого зэка.

«Но ради чего все это? Ты же стреляный воробей, тебе до звонка оставалось всего четыре месяца. Зачем было так глупо рисковать своей свободой?» Богдан медленно повернул голову и посмотрел на молодого оперативника холодным, пронзительным взглядом. «Я сделал это по воровским понятиям, но тебе, начальничок, этого никогда не понять». «А ты все же попытайся мне объяснить», — не сдавался Левченко. «Не собираюсь я ничего объяснять. Иди отсюда и пиши свой рапорт, писарчук», — отрезал Коваль. Капитан задумчиво постучал авторучкой по столу, понимая, что выбить признание из этого железобетонного старика не выйдет.

Он молча встал и покинул карцер, громко хлопнув железной дверью. Богдана продержали в изоляторе трое суток, после чего ожидаемо перевели в ШИЗО — штрафной изолятор, где условия были на порядок жестче. Камера там была ледяной, скудную баланду выдавали лишь один раз в день, а на прогулку отводилось не более пятнадцати минут. Назначенный срок наказания в ШИЗО составил пятнадцать суток, но Коваль переносил все тяготы с философским спокойствием, благо подобный опыт был для него далеко не первым. Тем временем жестоко избитые Лед и Днепр оказались на больничных койках тюремного медблока.

Лед провалялся в палате целую неделю: его изувеченная рука была закована в тяжелый гипс, а сломанная челюсть намертво скреплена металлической проволокой. Днепр пробыл на лечении еще дольше — две недели, так как его сломанные ребра опасно задели легкое, вызывая адскую боль при каждом вдохе. И тот, и другой упорно продолжали хранить молчание, как рыбы об лед. На всех бесконечных допросах они твердили заученную легенду: упали сами, споткнулись, никто не виноват. Оперативники давили на них, запугивали и угрожали, но блатные стояли на своем. По воровским понятиям стучать легавым — это самое страшное западло, даже если тебя покалечили вполне заслуженно.

Любое неосторожное слово против законного вора означало бы для них верную смерть на территории любой зоны, и Лед с Днепром прекрасно осознавали этот факт. Впрочем, администрация колонии прекрасно понимала истинное положение вещей и без их жалких признаний. Камера была надежно заперта снаружи, а многочисленные свидетели из числа охраны прекрасно видели, как Коваля выводили оттуда с окровавленными по локоть руками. Против Богдана немедленно возбудили новое уголовное дело по тяжелой сто одиннадцатой статье — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Следственная машина с лязгом пришла в движение.

Новость о жестокой расправе разлетелась по всей колонии со скоростью звука. Зэки активно обсуждали, как Коваль в одиночку порвал двоих блатных за то, что те посмели распускать руки в сторону медсестры. Поначалу многие недоумевали: зачем старому авторитету было так рисковать ради чужой, посторонней девки? Но вскоре по баракам просочилась достоверная информация о том, что эта девушка на самом деле является родной дочерью его погибшего близкого брата. После этого все разрозненные пазлы мгновенно сложились в единую, логичную картину: вор в законе защитил поруганную честь дочери своего друга.

По всем неписаным арестантским понятиям Коваль поступил абсолютно правильно и справедливо. Его и без того высокий авторитет среди зэков взлетел до небывалых небес. Вскоре смотрящий Черный через своих проверенных людей передал Богдану важную весточку: весь воровской мир целиком и полностью находится на его стороне. Братва уже подключила лучших адвокатов и начала оказывать негласное давление на следствие, чтобы максимально замять это дело или хотя бы свести возможные последствия к минимуму. Коваль воспринял эту новость с привычным спокойствием и не просил ни у кого благодарности, считая, что именно так все и должно быть в правильном мире.

Спустя неделю отсидки в ШИЗО Богдана официально вызвали на допрос к следователю. Это была женщина средних лет в строгих очках, с весьма холодным и отстраненным выражением лица. Она монотонно задавала дежурные вопросы по сути возбужденного дела, на которые Богдан отвечал подчеркнуто односложно: «Ничего не помню, ничего не знаю, меня там вообще не было». Следователь лишь тяжело вздыхала и скрупулезно протоколировала его ответы, прекрасно понимая, что никакого чистосердечного признания от этого матерого волка она не добьется. Обвинение приходилось выстраивать исключительно на косвенных уликах и сухих медицинских заключениях.

Аленка узнала о случившейся трагедии на следующий же день после инцидента от своих болтливых коллег по больнице. Ей во всех красочных подробностях рассказали о том, как Коваленко зверски избил двоих заключенных в закрытой камере. Услышав это, девушка смертельно побледнела, но нечеловеческим усилием воли заставила себя не подать виду и продолжила выполнять свою работу, как ни в чем не бывало. Но внутри у нее все буквально переворачивалось от ужаса и осознания того факта, что эта кровавая бойня произошла именно из-за нее.

Она отчетливо понимала, что дядя Богдан пошел на это страшное преступление, чтобы защитить ее честь, сознательно рискуя своим скорым освобождением и свободой в целом. В ее душе одновременно бушевали огромная благодарность, жгучее чувство вины и леденящая тревога за судьбу старого авторитета. Спустя две томительные недели, когда Богдана наконец-то выпустили из холодного ШИЗО, Аленка официально запросила у начальства разрешение на проведение внепланового медицинского осмотра заключенного Коваленко. Разрешение было получено, и их встреча состоялась в стенах знакомого медкабинета. Оказавшись с ним наедине, Аленка плотно закрыла за собой дверь.

Она долго смотрела в глаза Богдана, и по ее лицу было видно, что она с трудом сдерживает подступающие слезы. «Дядя Богдан… ради бога, скажите, зачем вы пошли на такой страшный шаг?» — дрожащим голосом спросила она. Богдан смотрел на нее абсолютно спокойно и умиротворенно: «Это был мой святой долг. Много лет назад я дал клятву твоему отцу всегда защищать тебя». «Но ведь теперь из-за меня вам добавят огромный срок!» — в отчаянии воскликнула девушка. «Это совершенно неважно. Самое главное в этой жизни — что с тобой все в полном порядке, и теперь ни одна мразь на этой зоне не посмеет даже посмотреть в твою сторону».

Услышав эти слова, Аленка не выдержала: одинокая слеза скатилась по ее бледной щеке, она сделала порывистый шаг вперед и крепко обняла старого вора — впервые за все прошедшие долгие годы. Богдан на мгновение замер от неожиданности, а затем очень осторожно, боясь причинить вред, обнял девушку в ответ. Он физически ощущал, как крупно дрожит ее хрупкое тело. «Спасибо вам огромное, дядя Богдан. Спасибо за то, что вы для меня сделали», — прошептала она сквозь слезы. Коваль ничего не ответил, лишь молча гладил ее по волосам так нежно, как родной отец гладит своего самого любимого ребенка….