Ошибочные выводы: почему не стоит судить о людях по должности

— В «Весне», там на втором этаже итальянский обувной открылся. Стоят, конечно, безбожно, но я себе такую премию выбила на 8 Марта!

Погруженные в разговор девушки не заметили Надежду с ведром и тряпкой у окна. Одна из них, резко повернувшись, задела локтем ведро, расплескав воду.

— Ой! — спохватилась девушка. — Извините, не заметила.

Она растерянно обернулась, но Надежда уже скрылась за поворотом коридора. Не стоит привлекать внимание — таков был ее принцип. Лучше быть невидимой, неслышной, как тень. Лучше быть слишком незначительной, чтобы вспоминать о ней после случайной встречи. Это был ее способ выжить. Ее стратегия. Ее выбор.

Вечер пришел быстро, наполнив здание института длинными тенями. Сотрудники один за другим покидали кабинеты, спеша домой. К восьми вечера в здании остались только охрана, дежурный электрик в подвале и Надежда с ведром и шваброй.

Приближался последний этап ее сегодняшней работы — уборка кабинета директора института Виктора Георгиевича Левашова. Она всегда оставляла его напоследок. Во-первых, директор часто задерживался, а во-вторых, она тайно любила этот кабинет. Старинный дубовый стол, книжные шкафы с фолиантами технической литературы, географические карты на стенах. Кабинет напоминал ей отцовский рабочий кабинет в их старом доме. Том самом, который теперь принадлежал Зинаиде.

Надежда тихо постучала в дверь директорского кабинета, но ответа не последовало. Она осторожно приоткрыла дверь — никого. Отлично, можно спокойно сделать уборку и завершить рабочий день.

Она уже заканчивала протирать стол, когда в коридоре послышались торопливые шаги и громкие голоса. Дверь распахнулась, и в кабинет вошли двое: директор Виктор Георгиевич, высокий седеющий мужчина с усталым, но интеллигентным лицом, и его заместитель, Борис Аркадьевич Зотов, лощеный, самоуверенный, с золотым перстнем-печаткой на мизинце.

— Не понимаю, почему мы узнали об этом только сейчас? — возмущенно говорил Борис. — Корейцы отказались, а китайцы прилетают завтра в десять утра! Где мы ночью найдем переводчика с китайского?

— Мне позвонили из больницы полчаса назад, — устало объяснял Виктор Георгиевич. — Переломы, ушибы, сотрясение. Он на перекрестке под машину попал. Какой уж тут перевод?

— Виктор Георгиевич, это контракт на тридцать миллионов! — Борис схватился за голову. — Срывается сделка века, а вы такой спокойный.

— Может, из университета кого-то? — задумчиво проговорил директор, снимая очки и протирая переносицу. — Хотя… Уже поздно.

Надежда невольно прислушивалась к разговору, забыв о своем неписаном правиле «быть невидимой». Отступая к двери, она нечаянно задела ведро. Звонкий металлический звук заставил обоих мужчин резко повернуться в ее сторону.

— А вы что здесь делаете? — раздраженно бросил Борис Аркадьевич. — После рабочего дня уборка запрещена!

— Борис, — мягко остановил его директор и обратился к Надежде. — Извините, мы не заметили, что вы здесь. Закончите завтра, хорошо?

Она должна была просто кивнуть, извиниться и уйти. Это было бы правильно. Безопасно. Незаметно. Но что-то шевельнулось в ее душе — что-то, долго спавшее под слоем страха и осторожности.

— Извините за вмешательство. — Ее голос прозвучал тихо, но отчетливо. — Я владею китайским. Могу помочь с переводом.

На мгновение в кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов на стене. Потом Борис Аркадьевич расхохотался:

— Шутки шутите? Наша уборщица — переводчик с китайского! — Он демонстративно оглядел ее выцветший халат, платок, стоптанные тапочки. — А может, вы еще и в балете танцевали?

Но стыд и раздражение, копившиеся два года, вдруг прорвались наружу.

— В балете? Нет, — тихо, но с неожиданным достоинством ответила она. — А вот в универе преподавала. И пять лет прожила в Харбине.

— Виктор Георгиевич! — Борис повернулся к директору. — Вы же не поверите в эти сказки? Завтра миллионный контракт на кону!

Но Виктор Георгиевич уже внимательно всматривался в лицо уборщицы, словно впервые ее видел.

— Вы действительно знаете китайский? — спросил он, игнорируя возмущение заместителя.

— Да. — Надежда опустила глаза. — Я… Преподавала в университете. Пять лет жила в Харбине.

— Кому нужны эти байки? — фыркнул Борис, но директор жестом заставил его замолчать.

— Давайте проверим, — сказал он, не отрывая взгляда от Надежды.

И в его глазах она увидела не насмешку, не недоверие, а что-то другое. То ли любопытство. То ли понимание. То ли проблеск надежды, которой она сама давно лишилась.

Внезапно ей стало страшно. Что она наделала? Выйти из тени — значит стать уязвимой. Заметной. Что, если Зинаида узнает? Что, если все повторится: анонимные звонки, угрозы, случайный наезд машины возле дома? Но было поздно отступать. Судьба вдруг сделала крутой поворот, о котором Надежда не просила и которого боялась. И все, что ей оставалось, — шагнуть вперед, навстречу неизвестности.

В кабинете директора время словно замерло. Стрелки массивных настенных часов, казалось, застыли на месте, пока Виктор Георгиевич решительно доставал из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон — небольшую раскладушку «Сименс», символ статуса руководителя.

— У меня есть знакомый в китайском посольстве, — произнес он, не обращая внимания на недоверчивое фырканье заместителя. — Сейчас мы все проясним.

Надежда почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ее руки в потрепанных резиновых перчатках невольно сжались. Что она наделала? Зачем призналась? Два года старательного растворения в тени могли закончиться в одночасье. Пути назад уже не было. Директор нажал несколько кнопок, поднес телефон к уху. Лицо его сохраняло непроницаемое выражение, только морщинка между бровями обозначилась чуть резче.

— Ван Линь? Здравствуйте, это Левашов, — он перешел на деловой тон. — Да-да, рад слышать. Послушайте, у меня к вам необычная просьба.

Он коротко объяснил ситуацию, изредка бросая взгляды на Надежду. Она стояла, опустив глаза, словно нашкодивший ребенок. Можно еще уйти, сказать, что пошутила, что это нервное, что перепутала языки…

— Да, она сейчас здесь. Можете задать ей несколько вопросов? — Левашов протянул трубку Надежде.

Рука в резиновой перчатке потянулась к телефону, но замерла на полпути. Что-то произошло в этот миг, будто невидимый переключатель щелкнул в ее сознании. Надежда медленно стянула перчатки и аккуратно положила их на край стола. Затем выпрямилась, расправила плечи, и черты ее лица неуловимо изменились, как будто кто-то настроил фокус размытой фотокамеры. Она взяла телефон уверенным, элегантным движением.

— Вэй? Нихао, — произнесла она с безупречным северо-восточным акцентом.

Мгновение — и из ее уст полилась мелодичная китайская речь, быстрая, точная, с интонациями образованного человека. Она говорила, слегка жестикулируя свободной рукой, и эти жесты принадлежали не уборщице, а университетскому преподавателю. Ее глаза за толстыми стеклами очков ожили, засветились пониманием и умом.

Виктор Георгиевич не владел китайским, но, не отрываясь, наблюдал за метаморфозой. Перед ним словно проступал настоящий облик этой женщины: сквозь маску уборщицы проглядывала интеллигентная дама с благородной осанкой и живым умом. Борис Аркадьевич, потеряв дар речи, плюхнулся в кресло для посетителей. Его взгляд метался от лица преобразившейся Надежды к ее рукам, которые теперь казались слишком изящными для человека, протирающего полы.

Надежда говорила уже несколько минут, полностью погрузившись в разговор. В какой-то момент она даже улыбнулась — легко, естественно, будто заново вспомнила, как это делается. Она процитировала что-то, судя по ритмичности фраз — стихи, и ее собеседник на другом конце провода разразился восторженными восклицаниями. Наконец, она завершила разговор традиционным «цзайцзянь» и вернула телефон директору, словно передала эстафетную палочку.

— Господин Ван Линь хочет поговорить с вами, — сказала она неожиданно звучным голосом, лишенным привычных заискивающих ноток.

Виктор Георгиевич взял трубку, но взгляда от Надежды не отвел.

— Да, я слушаю. Да? Неужели? — Его брови поползли вверх. — Действительно? Спасибо, это очень важно для нас. Да, конечно, до встречи.

Он закрыл телефон и несколько секунд молчал, потом обратился к застывшему в оцепенении заместителю:

— Борис, ты слышал?