Ошибочные выводы: почему не стоит судить о людях по должности

Господин Ван Линь в полном восторге. Спрашивает, откуда у нас такой специалист. Говорит, ее диалект безупречен. Она, оказывается, цитировала Ли Бо наизусть.

Надежда снова опустила глаза, но теперь в этом жесте не было заискивания, скорее природная скромность.

— Это… невероятно, — выдавил Борис Аркадьевич, нервно поправляя галстук. — Но даже если так, Виктор Георгиевич, посмотрите на нее. В таком виде на переговоры? Это же… Это несерьезно.

Виктор Георгиевич оглядел Надежду с ног до головы — не оценивающе, а с практической деловитостью. Его взгляд задержался на выцветшем халате, стоптанных тапочках, платке, скрывающем волосы.

— У нас еще есть время, — решительно сказал он. — Надежда Петровна, вы согласны помочь нам завтра?

Она колебалась. Выйти из тени означало подвергнуть себя опасности. Зинаида имела связи, она узнает, она не простит.

— Я… не уверена, — пробормотала Надежда. — Я давно не была на таких мероприятиях.

— Вы же понимаете, насколько это важно для института, — мягко, но настойчиво произнес Левашов. — И для вас, возможно, тоже.

«Для меня…» Мысль, подобно крошечному ростку, пробилась сквозь корку страха. Вернуться к настоящей себе, хотя бы на один день. Она взглянула на часы: двадцать минут восьмого.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я постараюсь.

— Сейчас почти восемь, — Левашов решительно накинул пальто. — Магазины еще работают. Поедемте.

— Куда? — растерянно спросила Надежда.

— Вам нужен соответствующий вид. Институт оплатит расходы, это производственная необходимость. — Он повернулся к заместителю. — Борис, оформишь завтра как представительские.

— Но… — попытался возразить тот.

— Не обсуждается, — отрезал директор. — Иди домой, отдыхай. Завтра тяжелый день.

Борис поджал губы, но спорить не стал. Виктор Георгиевич был из тех руководителей старой школы, которые редко повышают голос, но когда дают понять, что решение принято, их не переубедить.

Они вышли через боковой вход. На аллее, ведущей к проходной, стояла темно-синяя «Волга» — не новая, но ухоженная, с характерным благородным силуэтом, который всегда выделял эти машины среди появившихся в девяностые иномарок. Надежда невольно залюбовалась: у отца была точно такая же, только цвета «мокрый асфальт». Пока Виктор Георгиевич открывал ей дверцу, она вдруг осознала абсурдность ситуации. Еще утром она, как обычно, протирала пыль с мебели в его кабинете, а сейчас директор института сам открывает перед ней дверь своей машины, как перед дамой.

Они ехали молча. Надежда смотрела в окно на вечерний город, витрины с неоновой рекламой, пестрые билборды, спешащих людей. Она нечасто выбиралась в центр в последние годы. От съемной комнаты на окраине до института и обратно — таким был ее привычный маршрут.

— Я давно замечал в вас что-то необычное, — вдруг нарушил молчание Виктор Георгиевич. — В вашей походке, манере говорить.

— Вы… замечали меня? — изумленно переспросила Надежда.

Он бросил на нее короткий взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на дороге.

— Я стараюсь замечать всех своих сотрудников, — просто ответил он.

«Своих сотрудников». Значит, он действительно считал ее частью коллектива, а не просто тенью со шваброй.

«Волга» остановилась у большого здания с колоннами, на фронтоне которого красовалась надпись «Весна». Бывший советский универмаг, переживший лихие девяностые и превратившийся в торговый центр с претензией на европейский лоск.

— Пойдемте, — Виктор Георгиевич решительно зашагал к дверям, и Надежда, помедлив секунду, последовала за ним.

В отделе женской одежды на втором этаже их встретила немолодая элегантная дама с ярко-рыжими волосами, уложенными в замысловатую прическу.

— Тамара Ивановна, добрый вечер, — Виктор Георгиевич поздоровался как со старой знакомой. — Нам нужна ваша помощь. Экстренный случай.

Он коротко обрисовал ситуацию. Тамара Ивановна, судя по бейджику — старший консультант, с профессиональным интересом оглядела Надежду.

— Деловой костюм? Размер… сорок шестой, так? — Она прищурилась. — Рост — сто семьдесят?

— Сорок четвертый, — тихо поправила Надежда. — И рост сто шестьдесят восемь.

— У вас прекрасная осанка, — заметила Тамара Ивановна. — Сразу видно интеллигентного человека.

Она повела их вглубь отдела, между рядами манекенов.

— Вы знаете, я ведь раньше в драмтеатре играла, — доверительно сообщила она. — Пятнадцать лет на сцене. Потом, сами понимаете, девяностые. Театр закрыли, труппу расформировали…

Надежда кивнула. Сколько таких судеб она видела? Ученые, становившиеся челноками, инженеры, переквалифицировавшиеся в охранники, преподаватели, торгующие на рынках. Обломки старой интеллигенции, разбросанные ветром перемен по всей стране. Тамара Ивановна выбрала несколько костюмов и блузок, умело комбинируя цвета и фасоны.

— Вот, примерьте для начала эти. Тут и размерчик поменьше есть, думаю, подойдет.

Она провела Надежду в просторную примерочную и задернула шторку. Оставшись одна, Надежда машинально стянула платок. Поседевшие волосы, стянутые в тугой узел на затылке, открылись взгляду. Она медленно расстегнула пуговицы видавшего виды халата. Под ним обнаружилась простая серая юбка и застиранная блузка — ее повседневная одежда, которую никто, кроме соседей по коммуналке, не видел уже два года.

На стене примерочной висело большое зеркало. Надежда невольно отступила на шаг: из зеркала на нее смотрела незнакомка. Осунувшееся лицо с заострившимися скулами, темные круги под глазами, безжизненные волосы, сутулые плечи. Так вот что сделали с ней эти годы страха, одиночества и тяжелой работы. Она помнила себя другой — изящной молодой женщиной, которая носила шелковые блузки и жемчужные серьги, подаренные отцом на двадцатипятилетие. Женщиной, которая читала лекции студентам, свободно говорила на трех языках, вела оживленные дискуссии на научных конференциях.

«Все ушло как сон, — подумала она. — И уже не вернется».

С тяжелым вздохом Надежда взяла один из костюмов — строгий, темно-синий, с едва заметной серебристой нитью в ткани. Надела белоснежную блузку. Застегнула пуговицы. Повернулась к зеркалу. И замерла. Женщина в зеркале преобразилась. Словно хороший портной ловкими стежками подтянул обвисшую ткань реальности, возвращая ей прежнюю форму. Статная фигура, прямая спина, изящная линия шеи. Темно-синий цвет оттенял голубизну глаз, делая их ярче и выразительнее.

— Как у вас дела? Можно взглянуть?