Ошибочные выводы: почему не стоит судить о людях по должности

— голос Тамары Ивановны вернул ее к действительности.

— Да, — откликнулась Надежда, и шторка отодвинулась.

— Боже мой! — Консультант всплеснула руками. — Да вы красавица! — Она окинула Надежду оценивающим взглядом. — Знаете, чего вам не хватает? Правильной прически.

Не дожидаясь ответа, Тамара Ивановна схватила с прилавка свой мобильный.

— Людмила? Это я. У меня экстренный случай. Да, в «Весне». Сейчас? Замечательно. — Она повернулась к Надежде. — Моя подруга — лучший парикмахер в городе. У нее свой салон через дорогу. Она ждет нас прямо сейчас.

Виктор Георгиевич, увидев Надежду в новом костюме, на мгновение лишился дара речи. Потом, справившись с удивлением, тактично произнес:

— Прекрасно. Я, пожалуй, подожду вас в кафетерии напротив. Думаю, дамам нужно закончить преображение без свидетелей.

Парикмахерский салон «Стиль» располагался в небольшом особнячке через дорогу от «Весны». В этот час посетителей почти не было, и Людмила, моложавая блондинка в цветастом фартуке, немедленно усадила Надежду в кресло.

— Так, что у нас тут? — Она профессиональным жестом распустила тугой узел на затылке Надежды. — Ого! Да у вас прекрасные волосы, только запущенные. И седина… На мой взгляд, слишком рано.

— Мне сорок семь, — тихо сказала Надежда.

— В сорок семь так не седеют, если только не пережили сильное потрясение, — проницательно заметила Людмила, начиная расчесывать спутанные пряди.

Надежда промолчала. Она пережила потрясение. И не одно.

— Помоем, подстрижем, сделаем укладку. — Людмила склонилась к уху клиентки. — Может, и цвет освежим? Закрасим седину?

— Нет, — неожиданно твердо сказала Надежда. — Это часть меня. Часть моей истории.

Парикмахер, понимающе кивнув, повела ее к мойке. Теплая вода, массаж головы, запах дорогого шампуня — все это уносило Надежду далеко от повседневности. Она закрыла глаза, позволяя себе на миг забыть обо всем: о страхе, о Зинаиде, о годах унижения.

Когда она вновь открыла глаза, в кресле перед зеркалом уже сидела другая женщина — с аккуратно подстриженными волосами, уложенными в элегантную прическу. Седые пряди, особенно заметные на висках, не портили образ, а придавали ему благородство и глубину.

— Сразу на десять лет моложе! — гордо заявила Людмила, крутя кресло, чтобы показать результат со всех сторон.

— Последний штрих. — Тамара Ивановна достала из сумочки косметичку. Немного тонального крема, капелька туши, помада.

Через пятнадцать минут перед зеркалом сидела совершенно преображенная Надежда. Даже очки — Тамара Ивановна настояла на замене толстых стекол в грубой оправе на изящную металлическую оправу, благо в салоне работал экспресс-сервис оптики — теперь не скрывали, а подчеркивали выразительность голубых глаз. Глядя на свое отражение, Надежда не узнавала себя. Перед ней была женщина с благородной внешностью и печальными глазами. Женщина, которая словно вернулась из небытия.

В полумраке уютного кафетерия напротив «Весны» Виктор Георгиевич задумчиво помешивал ложечкой остывший кофе. Услышав шаги, он поднял голову и замер, не скрывая изумления. К его столику приближалась элегантная дама в темно-синем костюме, высокая, с прямой спиной и изящной походкой. Легкая улыбка тронула ее губы, когда она заметила его реакцию.

— Прошу прощения за ожидание, — голос Надежды звучал мягко и глубоко, как хороший инструмент в руках мастера.

Виктор Георгиевич встал, как и подобает при появлении дамы.

— Теперь я вижу настоящую Надежду Петровну Соколову, — сказал он. — Завтра в девять утра жду вас в кабинете.

Они вышли на вечернюю улицу. Виктор Георгиевич остановил такси.

— До завтра, Надежда Петровна, — он галантно открыл перед ней дверцу. — Отдохните. Завтра важный день.

Уже в салоне такси, глядя на удаляющуюся фигуру директора, Надежда вдруг ощутила накатившую волну паники.

«Что я наделала? — прошептала она. — Зинаида узнает». Она представила злое, перекошенное лицо мачехи, ее шипящий голос: «Думала, спрячешься? От меня? У меня везде глаза и уши, дорогуша!»

Таксист обернулся:

— Куда едем, красавица?

Надежда на мгновение замешкалась. Потом решительно назвала адрес. Не своей съемной комнаты на окраине, а другой — маленькой квартирки на Заречной, где жила ее старая няня. Единственный человек, которому она доверяла безоговорочно.

За окном проплывал вечерний город — яркий, шумный, живой. Как и она сама. Внезапно Надежда поняла, что впервые за два года чувствует себя по-настоящему живой. «Вот оно, возвращение из тени, — подумала она. — И пусть всего на один день, но это мой день. День, когда я снова стала собой».

Мартовское утро едва забрезжило в окне маленькой съемной комнаты Надежды на окраине города. Она проснулась раньше будильника — так бывает, когда предстоящий день наполнен тревогой и надеждой. Ночь прошла почти без сна. Надежда то проваливалась в тяжелую дрему, то просыпалась от поворота скрипучей пружины в старенькой кровати. В голове мелькали обрывки вчерашних событий: лица Виктора Георгиевича, заместителя, продавщицы, парикмахера. Странно было осознавать, что в один день ее жизнь совершила такой крутой поворот.

Особенно тепло вспоминался визит к няне, Марии Федоровне. Старушка, увидев ее преображенной, сначала испугалась — решила, что померещилось. А потом плакала, гладила по волосам заскорузлыми от работы руками. Причитала: «Ну наконец-то, Наденька! Будто солнышко из-за туч вышло. Отец-то твой как радовался бы…»

Надежда села на край кровати. Комната была маленькой, шесть квадратных метров, с продавленным диваном, колченогим столом и платяным шкафом, где сиротливо висели ее немногочисленные вещи. Все, что осталось у нее — бывшей наследницы фамильного особняка с антикварной мебелью и библиотекой в тысячу томов.

Она опустилась на колени и выдвинула из-под кровати старый чемодан — потертый, с облупившимися углами, хранитель последних крох прежней жизни. Щелкнул замок. Сверху лежали письма — пачка пожелтевших конвертов с витиеватым отцовским почерком. Она перебирала их, пока не нашла то, что искала: слегка выцветшую фотографию в простой деревянной рамке.

С фотографии смотрел импозантный мужчина лет шестидесяти с аккуратной седеющей бородкой клинышком и внимательными глазами за стеклами очков. Николай Андреевич Соколов, профессор истории, специалист по русскому Дальнему Востоку, ее отец.

— Папа, — тихо произнесла Надежда, проводя пальцем по рамке, — сегодня я впервые за долгое время буду сама собой. Боюсь, но иначе уже не могу.

Она смотрела на отца, и ей казалось, что его глаза чуть прищурились, как бывало, когда он одобрял ее решение. В детстве он часто говорил: «Надя, главное — не позволяй обстоятельствам стереть твой почерк». Этой фразой он подбадривал ее, когда она, еще школьницей, тренировалась писать иероглифы. Но со временем эти слова превратились в жизненное кредо. И вот теперь, спустя два года добровольной тени, она решилась вновь обрести свой почерк.

В институт Надежда приехала без четверти девять. Вчерашний костюм и новая прическа, туфли на небольшом каблуке и сумочка, купленная по настоянию няни еще прошлым летом и ни разу не надетая — все это делало ее неузнаваемой. И дело было не только во внешних атрибутах. Изменились ее походка, осанка, взгляд. Она шла не втягивая голову в плечи, а прямо и уверенно, как в те времена, когда читала лекции студентам.

Семен Ильич дремал в своей стеклянной будке, привычно отрешившись от утреннего гула прибывающих сотрудников. Услышав стук каблуков, он встрепенулся и привычным жестом протянул руку:

— Ваш пропуск, пожалуйста.

— Семен Ильич, это я, Надежда Петровна… Уборщица, — она произнесла эти слова с легкой улыбкой, хотя внутри все сжалось от забытого чувства собственного достоинства.

Охранник уставился на нее. Постепенно в его выцветших от времени глазах проступило потрясение.

— Батюшки святы! Да что же это?