Ошибочные выводы: почему не стоит судить о людях по должности

— Лицо его пошло красными пятнами. — Не узнал совсем! Это вы, значит?

— Я, — кивнула Надежда.

— Ну дела! — искренне восхитился охранник. — А я же говорил, что вы не по своей части полы моете! У меня глаз наметанный, двадцать пять лет в армии, всякого повидал. Да проходите, конечно! Вот только… — Он замялся. — Пропуск-то ваш старый, с фотографией той.

— Не беспокойтесь, Семен Ильич. — Из-за колонны вестибюля появился Виктор Георгиевич в строгом сером костюме. — Я встречаю Надежду Петровну. Доброе утро, — он слегка наклонил голову, пожимая ей руку. — Вы точны как всегда.

Они поднялись на второй этаж. Надежда физически ощущала взгляды, обращенные на нее со всех сторон: удивленные, изучающие, недоверчивые. Сотрудники оборачивались, перешептывались. Над столом в бухгалтерии, мимо которого они проходили, повисла неестественная тишина. Все три женщины-бухгалтера синхронно приоткрыли рты, разглядывая ее.

Особенно запомнились растерянные лица двух девушек из отдела снабжения — тех самых, что обсуждали итальянские сапоги. Одна из них тихо спросила другую:

— Это кто?

— Не знаю, — так же тихо ответила вторая. — Вроде на нашу уборщицу похожа, только… Не может быть!

У двери приемной их встретила секретарша Людмила — тоненькая блондинка лет тридцати, которая всегда казалась Надежде очень деловой и неприступной.

— Надежда Петровна? — Ее бровки взлетели вверх, выражая крайнюю степень удивления. — Вас ждут в конференц-зале. Прибыла китайская делегация.

Людмила проводила их по коридору, то и дело бросая любопытные взгляды на Надежду. Не выдержав, шепнула ей на ухо:

— Что происходит? Вы на самом деле шпионка под прикрытием?

Надежда не успела ответить: они уже подошли к двустворчатым дверям конференц-зала. Конференц-зал института «Востоксвязьпроект» был самым большим и представительным помещением во всем здании, с длинным полированным столом, современным проектором и картой страны на стене. Здесь проходили важнейшие совещания и презентации, принимались делегации и решались ключевые вопросы.

Когда Надежда вошла вслед за Виктором Георгиевичем, за столом уже сидели пятеро китайских гостей в строгих темных костюмах и Борис Аркадьевич. Лицо заместителя директора при виде Надежды изобразило сложную гамму чувств — от первоначального удивления до плохо скрываемого беспокойства.

— Доброе утро, господа! — приветствовал гостей Виктор Георгиевич. — Позвольте представить вам нашего специалиста по международным связям, Надежду Петровну Соколову.

Глава делегации — китаец лет сорока с интеллигентным лицом и живыми глазами — поднялся из-за стола. Он внимательно всматривался в лицо Надежды, словно пытаясь вспомнить что-то важное.

— Профессор Соколова? — недоверчиво произнес он по-русски, с едва заметным акцентом. — Неужели это вы?

Надежда с удивлением всмотрелась в его черты. В памяти всплыло молодое лицо, студент второго курса, сидящий в первом ряду, старательно выводящий иероглифы в тетради.

— Ван Линь? — неуверенно произнесла она. — Это действительно вы?

— Да, это я! — радостно подтвердил он, переходя на китайский. — Какая удивительная встреча! Вы были моим преподавателем в Харбинском университете. Я никогда не забуду ваши лекции по русской литературе.

Борис Аркадьевич, ничего не понимая в китайской речи, но уловив общее изумление, растерянно спросил:

— Вы знакомы?

Ван Линь, не скрывая восторга, перешел на русский:

— Конечно! Профессор Соколова была лучшим преподавателем русской литературы и китайского языка. Мы все восхищались ее лекциями.

Он повернулся к коллегам и что-то быстро сказал им по-китайски. Остальные члены делегации закивали с уважением, а один из них даже привстал, выражая почтение. Надежда смутилась от такого внимания. Странное чувство охватило ее: будто два мира, которые она так тщательно разделяла, вдруг столкнулись, создав новую реальность.

— Это было давно, Ван Линь, — сказала она по-китайски. — Я рада видеть, что вы достигли таких успехов.

Виктор Георгиевич, наблюдая за этой сценой, с удовлетворением отметил растерянность на лице своего заместителя. Для Бориса Аркадьевича, который всегда оценивал людей по их должности и внешнему лоску, ситуация была совершенно неожиданной.

Началась деловая часть встречи. Надежда переводила не механически, а вдумчиво, добавляя пояснения и комментарии, когда требовалось объяснить культурные особенности. Она чувствовала, как к ней возвращаются профессиональные навыки, словно мышцы разминаются после долгого оцепенения. Ван Линь обращался к ней с нескрываемым уважением, часто используя обращение «профессор», что не ускользнуло от внимания всех присутствующих. Борис Аркадьевич, поначалу скептически скрестивший руки на груди, постепенно менялся в лице: его высокомерие сменялось удивлением, а затем и неохотным признанием.

К обеду первый этап переговоров был успешно завершен, и соглашение о намерениях подписано. После церемонии обмена документами и памятными подарками китайская делегация отбыла на фабрику, которая должна была стать частью проекта.

— Виктор Георгиевич, это просто чудо! — не удержался Борис, когда они остались втроем. — Вы видели, как они к ней относятся? Этот Ван что-то там просто в лепешку расшибался, чтобы нам помочь. А ведь мы полгода не могли к нему подступиться!

Надежда скромно опустила глаза, но в душе чувствовала глубокое удовлетворение. Впервые за долгое время она была не тенью, а человеком — со своими знаниями, опытом, достоинством.

Вечер того же дня выдался удивительно тихим. За окном кабинета Виктора Георгиевича медленно сгущались сумерки, отражаясь бликами в хрустальном графине с водой. Надежда сидела в кресле для посетителей, прямо держа спину. Эта привычка, воспитанная отцом с детства, вернулась к ней сегодня, вместе с другими чертами прежней личности.

Виктор Георгиевич смотрел на нее с нескрываемым интересом.

— Надежда Петровна, вы были великолепны, — сказал он, откинувшись в кресле. — Ван Линь перед отъездом сказал мне, что переговоры прошли как по маслу только благодаря вам. Он в полном восторге и уже пригласил нас с ответным визитом в Пекин. Но… — он сделал паузу, — я должен знать, кто на самом деле работает в моем институте.

Она ждала этого вопроса. Весь день, переводя, улыбаясь, объясняя, она ощущала его приближение, как метеочувствительные люди ощущают приближение грозы. И вот он прозвучал.

— Вы имеете полное право спросить, — тихо сказала она. Ее пальцы слегка дрогнули, и она сплела их вместе, как делала всегда в минуты волнения. — Моя история довольно запутанная.

— У меня весь вечер свободен, — спокойно ответил директор.

Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. С чего начать рассказ, который никому не рассказывала последние два года? Может быть, с самого начала?

— Мой отец, Николай Андреевич Соколов, был профессором истории, специалистом по истории русской эмиграции в Китае. Всю жизнь он собирал документы, письма, дневники людей, бежавших из страны после революции и осевших в Харбине, Шанхае, Тяньцзине. Моя мать умерла, когда я родилась, — ее голос дрогнул. — Отец так и не женился снова, пока… пока не встретил Зинаиду Марковну.

Она замолчала на мгновение, разглаживая несуществующую складку на юбке.

— Я выросла с няней, Марией Федоровной. Она заменила мне мать, хотя никогда не пыталась занять ее место. Просто была рядом, всегда, каждый день. Отец занимался моим образованием. С детства я учила языки, в доме постоянно бывали ученые, писатели, музыканты. Отец хотел, чтобы я продолжила его дело. И я не разочаровала его: окончила национальный интерес, прошла стажировку в Харбине, начала преподавать.

Виктор Георгиевич слушал внимательно, не перебивая, лишь изредка кивая в такт ее словам.

— Когда мне было сорок два, отец познакомился с Зинаидой. Она работала в парикмахерской рядом с университетом. Умела найти подход к одинокому немолодому профессору… — Надежда невольно поджала губы. — Я тогда преподавала в Харбине, не могла вмешаться. Хотя, наверное, и не стала бы: отец заслужил счастье. — Она горько усмехнулась. — Они поженились. Мне казалось странным, что женщина на тридцать лет моложе заинтересовалась скромным профессором с небольшой зарплатой. Но отец уверял, что она искренне любит его и разделяет его интересы.

Надежда замолчала, глядя в окно на проступающие в темноте огни города.

— Вскоре после свадьбы отец начал болеть. Странные симптомы: слабость, тошнота, головокружение. Врачи разводили руками. Я приезжала навестить его, видела, как он угасает: похудел, пожелтел, постарел лет на десять. А Зинаида суетилась вокруг, играла роль заботливой жены… — В голосе Надежды послышалась горечь. — Три года назад, когда я была в Харбине на конференции, пришло известие, что отец умер. Я немедленно вылетела на похороны.

Дальше говорить стало труднее. События трехлетней давности до сих пор причиняли боль, словно неправильно сросшийся перелом при смене погоды.

— На похоронах Зинаида держалась безупречно — скорбная вдова, убитая горем. Но сразу после похорон показала свое истинное лицо, — Надежда сжала подлокотники кресла. — Она предъявила завещание, согласно которому все имущество отца: дом, коллекция, счета — отходило ей. Мне полагалась лишь небольшая сумма.

Виктор Георгиевич нахмурился.

— Отец не мог такого написать, — твердо сказала Надежда. — Он всегда говорил, что дом и архив перейдут мне, потому что только я смогу продолжить его дело. Этот архив — дело всей его жизни, бесценная коллекция документов. И нотариус, заверивший завещание, показался мне странным: какой-то частный, неизвестный.

— Вы оспорили завещание?