Переход красных линий: жестокая расплата за попытку стать выше за чужой счет

Я вежливо слушал его байки, дожидаясь подходящего момента для серьезного разговора. И этот момент настал, когда дед закончил рассказ об удачной грибной охоте и впился в меня своим пронзительным, цепким взглядом профессионального следопыта, которым он привык читать лесные тропы, определяя свежесть звериного следа. Он без обиняков спросил, какая нужда привела меня в такую глухомань.

Он не стал размениваться на пустые вопросы о жизни на воле, а сразу перешел к сути. Ведь Федорыч никогда не любил сотрясать воздух понапрасну. И я прямо заявил, что мне позарез нужны координаты муравейников.

Самых гигантских, которые только есть в его краях. Обязательно вплотную к крепким деревьям. И непременно в такой глуши, куда никогда не забредает случайный путник.

Старик погрузился в тяжелое раздумье. Он долго и пристально изучал мое лицо, и я физически ощущал, как в его мудрых глазах медленно, словно узор на древесной коре, проступает леденящее понимание моей задумки. Он все понял.

Может, и не все детали досконально, но главную суть уловил точно. Ведь он прекрасно знал предысторию моего заключения. Я сам выложил ему все карты еще в камере.

И тогда он произнес в точности ту же фразу, что и Ворон. «Кинут они тебя, Андрюха. Закон тайги предельно прост.

Кто сладко стелет и много сулит, тот в итоге не дает ни шиша». Дед долго хранил молчание. Затем кряхтя поднялся, скрылся в соседней комнатушке и вскоре вернулся, держа в руках самодельную карту, старательно вычерченную от руки на куске плотного ватмана и испещренную непонятными для чужака символами.

Всякие крестики, кружки, стрелки и пунктиры. Он бережно разгладил ватман на столешнице, ткнул пожелтевшим от махорки ногтем в конкретную точку и глухо пояснил, что именно здесь, в двухстах восьмидесяти километрах от города, если ехать по разбитой лесовозной колее, а потом еще тридцать километров пробираться по глухой тайге без всяких дорог, скрывается небольшая поляна. На той поляне возвышаются три могучих кедра, таких старых и толстых, что двоим не обхватить.

И прямо у корней каждого дерева расположено по гигантскому муравейнику. Исполинских размеров. Метра по полтора в высоту.

Он ставил в тех краях капканы на пушного зверя лет десять назад и навсегда запомнил эту аномалию, потому что таких циклопических муравьиных колоний он больше не встречал нигде за всю свою жизнь. Огромные, живые, непрерывно гудящие горы, словно внутри них был спрятан мощный двигатель. Старик добавил, что в те края не забредает ни единая живая душа.

Абсолютно никто. До ближайшего населенного пункта не меньше сотни верст по прямой. Там не ловит сотовая связь, туда не ведут дороги.

Там царствует только первозданная природа, которая стоит незыблемо уже тысячелетия и простоит еще столько же. И этой стихии абсолютно наплевать на человеческую суету и людские разборки. Я молча забрал бесценную карту, аккуратно свернул ее и спрятал во внутренний карман, положив рядом с предсмертным письмом матери, которое я так и не решился вскрыть.

Два бумажных конверта, два невероятно тяжелых груза. Одно письмо, содержание которого обжигало мне душу. И одна карта, которая указывала путь в то место, откуда нет обратной дороги.

Федорыч проводил меня до самой калитки. Уже на пороге он придержал меня за рукав, тяжело положил сухую ладонь мне на плечо и тихо велел обязательно навестить его, когда я закончу свои дела. Он не стал уточнять, какие именно дела мне предстоит завершить.

Просто бросил: «Как закончишь все — возвращайся. Я буду тебя ждать». Я коротко кивнул и пошел заводить машину.

На обратном пути к городу я притормозил у придорожного хозяйственного магазина. Купил там вместительную пластиковую канистру на двадцать литров. Чуть позже я свернул к частной пасеке, возле которой красовался щит с надписью «Натуральный мёд».

Я приобрел ровно двадцать литров свежего меда. Хозяин пасеки, веселый мужик с окладистой бородой, поинтересовался, куда мне столько сладости. Я соврал, что беру для банных процедур.

Он добродушно рассмеялся и подтвердил, что медовые растирания в баньке — это верный путь к богатырскому здоровью. Я расплатился, закинул тяжелую тару в кузов фургона и покатил дальше. Уже в черте города я сделал еще несколько специфических покупок.

Три пол-литровые бутылки минералки и целую упаковку гибких пластиковых соломинок для коктейлей. Девушка-кассир покосилась на меня с явным подозрением, ведь, согласитесь, не каждый день мрачные сорокачетырехлетние мужики с тюремными партаками и пустым взглядом закупаются коктейльными трубочками. Но я не стал утруждать себя объяснениями.

И последний пункт моего маршрута. Отдел канцелярских товаров. Там я взял три куска плотного белого картона.

Абсолютно чистые, без всяких узоров и вензелей. И толстый черный маркер. Я уселся в холодный салон УАЗа, пристроил картон на рулевом колесе и принялся писать.

На первой карточке я вывел: «Григорий Иванович Мухин. Преподаватель физики. Пятьдесят восемь лет. Убит пьяным мажором».

На второй значилось: «Петрова Людмила Сергеевна. Моя мать. Шестьдесят семь лет. Умерла в полном одиночестве и нищете».

Над третьей картонкой я завис надолго. Я неотрывно смотрел на ослепительно белый прямоугольник. А затем медленно начертал: «Екатерина Данилова. Двадцать девять лет. Формально жива. Но безвозвратно сломлена»…

Двадцать девять — именно столько ей исполнилось в тот год, когда эти мрази начали планомерно уничтожать ее жизнь. Сейчас ей тридцать шесть. Но на этой бумаге я зафиксировал цифру 29.

Потому что в свои 29 она была еще живым, полным надежд человеком. А после этого рубежа ее просто стерли в порошок. И банально забыли предать земле.

Последующие трое суток я растворился в городских джунглях. Я вел непрерывную слежку. В точности так, как наставлял меня старый следопыт.

Никакой суеты. Только наблюдение. Жертва сама рано или поздно обнажит свое самое уязвимое место.

Требовалось лишь ангельское терпение. Я часами сидел в засаде и анализировал. Выяснилось, что Влад Дорохов каждую божью пятницу зависает в элитном ночном клубе «Платинум» в самом центре.

Он надирался там до поросячьего визга и всегда вызывал мотор к неприметному черному ходу, поскольку центральный вход был утыкан камерами видеонаблюдения. А Владу очень не хотелось, чтобы деловые партнеры его влиятельного папаши лицезрели, в каком непотребном виде наследник империи покидает увеселительное заведение. Тимур Касимов ежедневно посещал пафосный фитнес-клуб «Титан» на Промышленной улице и всегда оставлял свой внедорожник на подземной стоянке, где система видеонаблюдения приказала долго жить еще три месяца назад из-за жадности управляющей компании.

Игорь Зайцев каждый вторник мотался к замужней пассии в глухой частный сектор на окраине, где уличного освещения не было в принципе, а местные жители предпочитали не совать нос за свои заборы, ибо райончик славился криминальными нравами. Три идеальные бреши в обороне, три временных интервала, три стабильных маршрута. Я скрупулезно зафиксировал эти данные в блокноте тем же самым толстым маркером, а затем вырвал страницу и предал ее огню над раковиной в ванной комнате Ворона.

По большому счету, никакие записи мне были не нужны. Мне требовалась лишь моя отточенная память. А память моя функционировала безукоризненно, поскольку семь лет существования без смартфонов, без доступа к сети и без экранов телевизоров творят с человеческим мозгом настоящие чудеса.

Разум начинает работать так же эффективно, как у наших предков столетие назад, когда любую информацию приходилось держать в голове из-за банального отсутствия бумаги. В Лехиных закромах я отыскал все необходимые мне компоненты. Широкие пластиковые стяжки, которые электромонтеры применяют для стягивания силовых кабелей.

Такой пластик невозможно разорвать голыми руками, нереально перетереть о древесную кору и не по силам перегрызть человеческими зубами. Рулон прочного армированного скотча серого цвета. Три плотных черных мешка, предназначенных для вывоза строительного мусора.

Я прекрасно знал схему применения мощного усыпляющего реагента и раздобыл его через надежных людей. Последний вечер перед началом активной фазы я коротал у Лехи за кухонным столом. Мы цедили крепкий чай и не проронили ни слова.

Леха не задавал мне абсолютно никаких вопросов, а я не произносил ни звука. Между нами висела плотная пелена тишины, но это была не гнетущая пустота, а комфортное молчание двух людей, которые способны общаться на уровне интуиции и твердо знают, что определенные вещи просто не предназначены для озвучивания, потому что от пустых разговоров они не станут ни более правильными, ни менее ужасными. Они просто существуют как данность. Как закон всемирного тяготения.

Как неизбежная смена времен года. Как сама смерть. Перед тем как отправиться на боковую, я попросил Ворона об одном одолжении.

О единственном деле, в которое я был вынужден его втянуть. Я попросил его забрать мою Катю из той проклятой квартиры, пока я буду заниматься своей миссией. Не прямо сейчас, а только после моего специального сигнала.

Увезти ее в безопасное место, досыта накормить и уложить спать. А после этого перевезти ее в хорошую наркологическую клинику на Сосновой улице, координаты которой я заранее пробил. Пребывание там стоило тридцать тысяч рублей в месяц, а у меня на руках было около сорока, которые я потом и кровью заработал за семь лет каторги в промышленной зоне колонии…