Пижама на морозе и шампанское в доме: как отец проучил зятя, который выставил его дочь за дверь в Новый год
— Подумай, девочка. Брак — это труд, а не бегство при первой трудности.
Рита подняла глаза.
— Брак — это не тюрьма. А вы просто боялись, что я перестану вам подчиняться.
Я взял сумку, перекинул через плечо.
— Мы закончили.
Роман шагнул к двери, преграждая путь.
— Вы не выйдете отсюда.
— Посмотрим, — сказал я.
Я сделал шаг вперед, он инстинктивно отступил. В его взгляде не было больше уверенности. Только страх.
— Еще одно слово, Роман, и я позвоню в полицию. У меня достаточно свидетелей.
Ольга вспыхнула:
— Каких свидетелей?
— Ваши соседи, — сказал я. — Те, что видели, как я вытаскивал вашу замерзшую невестку из сугроба.
Они переглянулись, и по выражению их лиц я понял: да, их уже видели. Фасад рушится.
Мы с Ритой прошли через гостиную. На ковре пятно от кофе — то самое. Маленькое, коричневое. Стоило ли оно человеческой жизни? Я задержал взгляд.
— Вот оно, ваше наследие, — сказал я тихо. — Пятно на ковре вместо совести.
Дверь заскрипела, мы вышли в мороз. Воздух ударил по лицу, но теперь он казался живым. На улице стояли соседи, выглядывая из-за заборов. Одна женщина перекрестилась. Кто-то шепнул: «Так вот в чем шум был».
Рита опустила глаза.
— Они все теперь будут говорить…
— Пусть говорят, — ответил я. — Пусть хоть один из них задумается, прежде чем осудить.
Мы дошли до машины. Я помог ей сесть, укрыл одеялом, включил обогрев. Роман выбежал на крыльцо, крикнул:
— Рита! Вернись! Мы все исправим. Я люблю тебя!
Она повернула голову, посмотрела через стекло.
— Любовь не закрывает дверь, Роман, — сказала она тихо. — Любовь открывает.
Я сел за руль. Мотор загудел, и мы медленно выехали со двора. Снег снова пошел — крупный, мягкий, как на открытках, но теперь он не скрывал боль, а смывал ее.
Минут десять мы ехали молча. Я поглядывал на нее краем глаза. Щеки розовели, губы дрожали, но уже не от холода, а от нахлынувшего.
— Пап, — сказала она вдруг. — А если он приедет? Если начнет угрожать?
