Побег в свадебном платье: какую правду о семье мужа узнала невеста, получив деньги и приказ исчезнуть

Назар Матвеевич долго молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, потом произнес тихо, но отчетливо:

— Они уже точно знают, кто ты, как выглядишь и что ты жива. Теперь будут искать везде: в каждой деревне, на каждой дороге, пока не найдут.

Дом у реки появился к вечеру: кирпичный, приземистый, с шиферной крышей, позеленевший от мха, и яблоневым садом, заросшим так густо, что ветви с мелкими кислыми яблоками царапали стены и стучали в окна при каждом порыве ветра. Инга вылезла из машины, разминая затекшие ноги и морщась от боли в ушибленном плече, и замерла на полушаге.

Из калитки, скрипнувшей ржавыми петлями, вышел мужчина: высокий, широкоплечий, в мятой рубашке, с темными кругами под глазами и лиловым синяком, расплывшимся от скулы до виска. Герман. Ее муж, которого она не видела с той ночи, когда мир перевернулся.

Несколько секунд они стояли неподвижно, глядя друг на друга через три метра пыльного двора, заросшего подорожником, и Инга видела на его лице то же выражение, которое, наверное, было на ее собственном: смесь неверия, облегчения и страха. Потом она бросилась к нему, спотыкаясь о корни яблонь, и он подхватил ее на полпути, прижал к себе так крепко, что она едва могла дышать, уткнувшись лицом в его грудь.

— Живая! — прошептал он в ее волосы, и голос его дрогнул. — Господи, ты живая… Я думал… я не знал… А ты?

Она отстранилась, чтобы видеть его лицо, провела пальцами по синяку, и он поморщился от прикосновения.

— Откуда это? Что с тобой случилось?

Герман накрыл ее руку своей — жест одновременно нежный и виноватый, жест человека, который хочет защитить.

— Прости, — сказал он вместо ответа. — Прости, что втянул тебя во все это. Ты не должна была…

— Потом! — перебила она. — Все потом. Сначала расскажи, что происходит.

Они сели на крыльце, на рассохшихся досках, еще теплых от дневного солнца, и Герман закурил. Пальцы у него заметно подрагивали, когда он чиркал спичкой, и первые две сломались, прежде чем третья загорелась. Инга ждала, не торопя его, хотя вопросы распирали ее изнутри и требовали немедленных ответов.

— Все началось в девяностые, когда я еще в школу ходил, — заговорил он наконец, глядя не на нее, а куда-то вдаль, на реку, блестевшую за деревьями. — Отец с партнером скупали землю вдоль трассы М4, той, что на юг идет. Тогда это были пустыри, заброшенные колхозные поля, никому не нужные. Партнера звали Аркадий Костылев. Они вместе в техникуме учились, дружили с молодости. Когда трассу достроили и земля выросла в цене в сотни раз, они разошлись. Официально все было честно, по документам комар носа не подточит. Но Костылев считал, что его обманули при дележе, что отец забрал лучшие участки себе. Двадцать пять лет копил злобу и ждал удобного момента для мести.

— И этот момент — наша свадьба?

— Да. — Герман затянулся, выпустил дым и наконец посмотрел на нее. Взгляд был тяжелым, полным чего-то невысказанного. — Охрана расслаблена, гости пьяные, все счастливые и беспечные. Идеальный момент, чтобы ударить по самому больному месту. Схватить… — он запнулся, подбирая слова. — Самое уязвимое звено в цепи — тебя, новенькую в семье, без связей, без защиты, без родни, которая подняла бы шум.

Инга почувствовала, как внутри разливается лед, сковывая грудь и мешая дышать.

— Твой отец знал заранее, что они придут. Ему позвонили за час до того, как их машины подъехали к дому. Есть человек в окружении Костылева, который остался верен отцу еще с тех времен. Он предупредил. И отец не раздумывал ни секунды: схватил деньги, которые держал на черный день, собрал документы и пошел к тебе в комнату.

— А ты? — Инга не отводила взгляда от его лица, ища там ответы на вопросы, которые боялась задать. — Почему ты здесь, в этом доме, а не там, с отцом?

Герман затянулся глубоко, выпустил дым и помолчал, прежде чем ответить.

— Меня тоже пытались взять в ту ночь, когда я вышел проводить гостей. Двое, у черного входа. Но я оказался менее ценным призом, чем ты. Отбился — один из них не ожидал, что я буду сопротивляться, сбежал через соседский участок. А отец остался в доме, чтобы прикрыть твой уход. Чтобы они думали, что ты еще внутри.

— Он в плену из-за меня, — произнесла Инга то, что вертелось на языке с того момента, как она узнала о его похищении. — Если бы не я…

— Он в плену, потому что сам этого хотел! — перебил Герман с неожиданной горячностью. — Потому что решил, что твоя жизнь важнее его свободы. Он сказал мне кое-что в ту ночь, перед тем как уйти к тебе в комнату. Сказал: «Береги ее, сынок. Она особенная. Первое доброе, светлое, что случилось с нашей семьей за много лет».

Инга молчала, переваривая услышанное, чувствуя, как слова свекра, и те, что в письме, и те, что передал Герман, складываются в картину, которую она не могла осмыслить до конца. Потом подняла голову и посмотрела мужу прямо в глаза.

— Я не буду больше прятаться и ждать, пока меня найдут.

— Инга, послушай…