Побег в свадебном платье: какую правду о семье мужа узнала невеста, получив деньги и приказ исчезнуть
— Нет, это ты послушай. Я всю жизнь была одна. Детдом, где нянечки и воспитатели менялись каждый год и никто не помнил твоего имени. Потом приемная семья, которой было плевать на меня, лишь бы пособие капало. А твой отец — первый человек за всю мою жизнь, который отнесся ко мне как к родной. Назвал меня дочкой в письме. Подписался «папа». Ты понимаешь, что это значит для человека, который никогда не знал, как звучит это слово? Я не брошу его, пока сама прячусь по погребам.
Герман хотел возразить. Она видела, как он набрал воздуха, как напряглись желваки на скулах. Но что-то в ее лице, в ее голосе остановило его. Он медленно выдохнул и кивнул, коротко признавая ее право решать.
— Тогда вместе, — сказал он. — Что бы мы ни делали дальше, делаем вместе. Ты и я.
Ночь выдалась тихой, слишком тихой для деревни у реки, где обычно квакают лягушки и кричат ночные птицы. Инга лежала рядом с Германом на узкой кровати с продавленным матрасом, в комнате с низким потолком и маленьким окном, занавешенным цветастой тряпкой, и слушала его дыхание, ровное и глубокое: он уснул сразу, измотанный событиями последних дней. Она же не могла сомкнуть глаз, перебирая в памяти все услышанное, когда снаружи донесся рокот моторов — сначала далекий, потом все ближе. Хлопки дверей, голоса, шаги по гравию дорожки.
— Открывай, хозяева!
Раздался крик, разорвавший тишину:
— Хватит в прятки играть, мы знаем, что она здесь!
Герман вскочил первым, мгновенно проснувшись, натянул джинсы в темноте и бросил Инге, не оборачиваясь:
— Оставайся внутри. Что бы ни услышала, не выходи и не высовывайся.
Он вышел вместе с Назаром Матвеевичем, и Инга слышала через тонкую дверь каждое слово перепалки во дворе — голоса снаружи не считали нужным понижать тон.
— Сафонов-старший у нас, — говорил кто-то с ленцой в голосе. — Крепкий дед, молчит пока. Но это дело времени, все рано или поздно развязывают язык. Отдадите нам его невестку по-хорошему — отпустим старика, слово даю. Не отдадите — сначала с ним разберемся, потом за вас примемся. Выбор за вами.
— Сначала докажи, что он вообще жив. — Голос Германа звучал глухо, но твердо, без дрожи. — Слова — это просто воздух.
Пауза. Потом звук удара — глухой и тяжелый, сдавленный стон. Инга рванулась к двери, готовая выбежать и сдаться, лишь бы это прекратилось, но Зоя Ивановна, появившаяся неизвестно откуда из темноты коридора, перехватила ее за локоть и прижала к стене с неожиданно жесткой силой.
— Нельзя, — прошептала она прямо в ухо. — Слышишь меня? Этим людям верить нельзя, они своего слова не держат. Выйдешь сейчас — уберут всех, и тебя первую.
Снаружи продолжался спор: новые угрозы, новые требования, ответный отказ Назара Матвеевича — спокойный и твердый. Потом голоса стали отдаляться, хлопнули дверцы машин, взревели моторы. Но не уехали. Инга видела сквозь щель в занавеске, как свет фар кружит по дороге перед домом, то приближаясь, то отдаляясь, очерчивая их убежище невидимым, но непроницаемым кольцом.
— Они ждут, — сказала Зоя Ивановна тихо, отпуская наконец ее руку. — Ждут, пока мы совершим ошибку, пока кто-то не выдержит и не выбежит.
Герман вернулся через несколько минут с разбитой губой, из которой сочилась кровь, и ссадиной на лбу. Он посмотрел на Ингу так, что она все поняла без слов, прочитала в его взгляде то, что он не решался произнести вслух. Дом, казавшийся убежищем, превратился в западню, и если они хотят выжить, уходить нужно сейчас, пока ночная темнота еще давала хоть какое-то укрытие от людей, круживших снаружи.
Уходили через заднюю калитку, пока фары продолжали кружить по дороге перед домом. Назар Матвеевич отвлекал внимание, мелькая с фонарем в окнах, создавая иллюзию присутствия. Инга, Герман и Зоя Ивановна двигались гуськом по тропинке вдоль реки, стараясь не хрустеть ветками под ногами, не дышать слишком громко, не существовать. Ночь была безлунной, и Инга различала лишь спину мужа в двух шагах впереди да отблески воды слева, где Днепр нес свои темные воды к морю.
Потом что-то пошло не так: крик, топот, лучи фонарей, прорезавшие темноту, и голос Германа:
