Пока любимая внучка была в парке, моя дочь мыла полы: что я сделал, осознав реальное отношение бабушки к моему ребенку

— переспросил я. — Куда?

Мила посмотрела на меня с таким страхом и надеждой, что у меня перехватило дыхание.

— Туда, где дети без родителей. Бабушка сказала, что я должна радоваться, что меня не отдали туда, как ненужного щенка.

Я медленно поднялся. Взял Милу на руки, хотя она уже была не малышкой. Она обхватила меня ногами за талию, вцепилась пальцами в плечи.

— Послушай меня, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Никто. Никогда. Тебя. Не отдаст. Ты моя дочь. Слышишь? Моя.

Я понес ее в ванную. Включил теплую воду и осторожно отмывал ее руки, смывая этот мерзкий химический запах. Потом нашел крем Ирины, самый дорогой, какой стоял на полке, и намазал Милы красные пальцы и ладони.

Она молчала. Только шмыгала носом и смотрела куда-то в сторону.

Я переодел ее в чистую пижаму, укутал пледом и посадил на диван.

— Ты ела?

— На плите каша была, — ответила она. — Но она холодная.

Я пошел на кухню.

На выключенной плите стояла кастрюля с слипшейся сухой кашей. Пустой. Без мяса, без сосиски, без масла. Просто ком серой еды.

А в мусорном ведре лежала коробка из-под пиццы.

Мои родители и Вера поели пиццу, оставили ребенку холодную кашу и уехали веселиться.

Я достал телефон и набрал Ирину.

Она ответила сразу.

— Максим? Ты дома? Что случилось?

— Ира… — мой голос был странно спокойным. Почти страшным. — Сядь, если стоишь.