Последняя воля: зачем 80-летний старик на самом деле женился на юной девушке

Семён снял очки, протёр, надел, посмотрел на Ивана Кузьмича поверх линз.

— Законным путём — долго. Суды, заявления, экспертизы — год, может, два. За это время они её дожмут. Они умеют, Иван Кузьмич. Я таких случаев видел… — Он покачал головой. — Людей ломают. Тихо, без следов. Человек сам приходит и подписывает. Добровольно. На бумаге всё чисто, а на деле…

— Мне не нужны «на деле». Мне нужно решение.

Семён помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— Есть один вариант. Быстрый, радикальный, но необычный. Говори.

— Ей нужен статус, понимаешь? Сейчас она — никто. Сирота, одна, без связей, лёгкая добыча. А если она станет женой…

Он выдержал паузу.

— Женой уважаемого, известного, влиятельного человека, с юристами, со связями, с репутацией. Тогда к ней не подойдут. Побоятся.

Иван Кузьмич молчал.

— Фиктивный брак, — продолжил Семён. — Только на бумаге. Ты женишься на ней, она получает твою фамилию, твой статус, твою защиту. Я подключаю своих людей. Тихо, но так, чтобы эти риэлторы поняли: девочка больше не одна. За ней стена. И эта стена не из тех, что ломается.

— Мне восемьдесят лет, Семён. А ей восемнадцать.

— Именно поэтому это сработает. Никто не поверит, что ты это делаешь из корысти. А те, кому надо, поймут сигнал. Жена Громова — это не сирота из хрущёвки. Это другой уровень.

Иван Кузьмич встал, подошёл к окну, долго смотрел на улицу, на людей, на машины, на голубей, клюющих что-то у скамейки.

— Люди будут говорить, — сказал он глухо.

— Будут. И такое говорить будут, что уши в трубочку свернутся.

— Мне наплевать. А ей?

— Ей сейчас не до чужих языков, Иван Кузьмич. Ей бы квартиру не потерять. И себя тоже.

Тишина длилась минуту, две, три.

— Делай документы, — сказал Иван Кузьмич.

Кате он объяснил всё в тот же вечер. Сел напротив неё за кухонный стол, тот самый, на котором лежала записка «Продай», и рассказал. Прямо, без прикрас.

— Брак фиктивный, только на бумаге. Тебя никто не тронет, я гарантирую. Моя фамилия, мои юристы, мои связи — всё это будет работать на тебя. Через полгода, год, когда ситуация разрешится, мы оформим развод. Тихо, без шума. Ты останешься в своей квартире. Со мной ничего. Я к тебе пальцем не прикоснусь. Слово офицера.

Катя слушала, прижав ладони к щекам. Глаза огромные, мокрые.

— Но зачем вам это? — прошептала она. — Что люди скажут? Вас же засмеют.

— Пусть смеются, — ответил Иван Кузьмич. — Мне восемьдесят лет. Мне перед Богом скоро отвечать, а не перед соседями. Твой отец мне жизнь спас. Два раза. И я ему слово дал, а моё слово…

Он не договорил. Не потому что не мог, а потому что Катя вдруг встала, обошла стол маленькими быстрыми шагами и обняла его. Прижалась к его плечу, как ребёнок к дедушке, и заплакала. Иван Кузьмич замер. Его большие узловатые руки, привыкшие к оружию и инструментам, неловко легли на её худенькие плечи.

— Ну… — пробомотал он хрипло. — Ну, будет. Чего реветь-то?