Праздник пошел не по плану: одно заявление свекрови лишило улыбки всех

— Здравствуй, Зинуша. Что-то случилось? Голос у тебя какой-то… чужой.

Я усмехнулась про себя. Она всегда умела слышать то, что скрыто.

— Все в порядке, Поля. Даже лучше, чем было. Мне нужен твой совет. И хороший юрист. Очень хороший. Завтра утром.

Ночь я спала без сновидений. Глубоко и спокойно, как не спала, наверное, уже много лет. Впервые за долгое время я проснулась не с привычной тяжестью в груди, а с ощущением пустоты. Но это была не горькая, болезненная пустота потери, а чистая, ясная, как морозный воздух. Словно из комнаты, где годами копился хлам, наконец-то вынесли всю мебель, и теперь в ней гуляет эхо и видно, сколько в ней на самом деле света и пространства.

Я встала, как обычно, рано, сварила себе кофе — не растворимый, который пили они, а настоящий, в турке. Его горьковатый аромат наполнил кухню. Я села у окна, выходящего в сад, и смотрела, как первые лучи солнца пробиваются сквозь ветви старой яблони. Яблони, которую мы сажали с Колей, когда Глебу было пять. Все в этом доме, все в этом саду было пропитано прошлым. Но сегодня я впервые смотрела на это не с ностальгией, а с легкой отстраненностью. Словно перечитывала книгу, сюжет которой уже знала наизусть.

Они спустились вниз около десяти. Глеб и Анфиса. Они шли вместе, как будто готовились к важному дипломатическому визиту. На их лицах были натянуты улыбки — снисходительные, немного усталые, как у мудрых взрослых, которые собираются увещевать капризного ребенка.

Они подошли к моему столу. Анфиса присела на стул напротив, положив свои ухоженные руки с идеальным маникюром на стол.

— Доброе утро, мама, — начала она нарочито мягким, вкратчивым голосом. Так говорят с больными или с теми, кого не считают себе ровней. — Мы вчера немного переволновались. Вы сказали такие вещи… Это было очень театральное заявление.

Я молча отпила глоток кофе. Он был обжигающе горячим, и эта горечь во рту приятно отрезвляла. Глеб кашлянул, переминаясь с ноги на ногу. Ему эта роль давалась хуже.

— Мам, мы же понимаем, ты была расстроена… Этот платок… Ну, я не подумал, глупо вышло, прости. Но давай будем реалистами. Какие-то трасты, ликвидации… Это же просто слова, сказанные в сердцах.

Я продолжала молчать, глядя в окно. Я видела их отражение в стекле: две встревоженные фигуры, склонившиеся надо мной.

— Зинаида Петровна, — снова заговорила Анфиса, и в ее голосе зазвенели стальные нотки нетерпения. — Этот дом — наше общее гнездо. Мы вложили в него столько сил, сделали ремонт. А бизнес — это же Глеба, это его будущее, будущее Мирона. Вы же не можете вот так взять и все разрушить из-за минутной обиды. Мы же семья.

Семья. Какое странное, чужое слово. Я смотрела на них: на моего сына, который прятал глаза, и на его жену, которая говорила о гнезде, которое я построила и содержала, как о своей собственности. Они говорили со мной, как с неразумным дитя, которое устроило истерику в магазине игрушек, потому что ему не купили конфету. Они объясняли мне, почему мои решения относительно моей же собственности нереалистичны. Они не спрашивали. Они не пытались понять. Они поучали.

Я допила кофе, поставила чашку на блюдце. Она звякнула с тихим, отчетливым стуком. Я поднялась.

— Мне нужно в сад, — сказала я ровным голосом, не глядя на них. — Пионы нужно подвязать.

И я вышла. Я слышала, как за моей спиной Анфиса раздраженно выдохнула. Я знала, о чем они подумали: «Старуха впала в маразм. Обиделась, надулась, скоро пройдет». Они не поняли ничего. И это было их главной ошибкой.

Днем я сидела на веранде с книгой. Дом был тихим. Глеб уехал якобы по делам. Анфиса сидела наверху, в их спальне. В какой-то момент тишину нарушил ее голос, громкий и раздраженный. Она говорила по телефону. Стены в этом доме толстые, но ярость, как и вода, находит щели.

— Глеб? Что за ерунда происходит? — почти кричала она в трубку. — Я пытаюсь внести предоплату за вишневую, да, ту самую. Я нашла идеальный вариант. И мне пишут «Транзакция отклонена».

Пауза. Я перевернула страницу, хотя не видела букв.

— Что значит «Проверьте баланс»? Я проверяла! Что значит «Недостаточно средств»? Это же наш премиальный счет! Туда вчера только твоя зарплата пришла!

Я представила ее лицо, искаженное, злое. Эта машина была ее мечтой последних месяцев. Символом их успеха, их нового уровня. Праздничная покупка, как она вчера хвасталась подруге, «в честь начала новой жизни».

— Нет, карта на месте, вот она, передо мной! — ее голос стал выше и пронзительнее. — Тогда что? Банк? С чего бы банку… Стоп!

Наступила длинная, звенящая пауза. Я знала, что сейчас происходит в ее голове. Маленькие шестеренки тщеславия и подозрительности провернулись и со щелчком встали на место.

— Это она! — взвизгнула Анфиса. — Точно она. Старая корга заблокировала карту. Или позвонила в банк и наплела что-нибудь. Я же говорила, нельзя было ее так оставлять! Нужно было сразу принимать меры, а ты все «мама, мама»… Она мстит. Мелко, по-старушечьи, как она только и умеет.

Я закрыла книгу, поднялась и пошла в дом, чтобы заварить себе чаю. Я слышала, как она продолжает кричать в трубку, обещая «разобраться и поставить ее на место». Они решили, что я украла у них конфету. Что я сыграла в их игру — игру мелких пакостей, обид и манипуляций. Они даже представить себе не могли, что я больше не играю. Что я вышла из игры. Они думали, что я стащила со стола одну шахматную фигуру, а я в это время молча переворачивала всю шахматную доску.

Я заваривала чай, и на душе у меня было спокойно. Их паника, их злость, их абсолютное непонимание ситуации были лучшим подтверждением того, что я все сделала правильно. Каждый их шаг, каждое слово лишь укрепляло меня в моей правоте. И я знала, что это только первая, самая мелкая рябь на воде. Настоящая буря была еще впереди.

На следующий день утром я собралась и поехала в город. Глеб с Анфисой проводили меня взглядами, полными немого упрека и подозрительности. Они, видимо, решили, что я еду в банк, чтобы продолжать свои мелкие пакости. Пусть думают. Их мир сузился до одной заблокированной кредитной карты, они и представить не могли, куда я направляюсь на самом деле.

Пелагея дала мне адрес юридической конторы в старом центре города. Офис располагался в солидном дореволюционном здании с высокими потолками и тихими коридорами. Сам юрист, Андрей Борисович, оказался человеком лет пятидесяти, с внимательными, спокойными глазами и сединой на висках. Он не задавал лишних вопросов. Просто слушал.

Я сидела в глубоком кожаном кресле напротив его массивного дубового стола и методично, без эмоций, излагала суть дела. Рассказала о доме, который полностью оформлен на меня. О бизнесе, где я являюсь соучредителем с долей в пятьдесят процентов. О своем желании создать трастовый фонд для внука и для этого ликвидировать свою долю в фирме. Я говорила, а он делал пометки в блокноте, изредка кивая…