Праздник пошел не по плану: одно заявление свекрови лишило улыбки всех

— Зинаида Петровна, я вас понял, — сказал он, когда я закончила. — Ситуация ясная. План действий тоже. Чтобы начать процедуру, мне нужны все учредительные документы на фирму и финансовая отчетность за последний год. Чем полнее будет пакет документов, тем быстрее мы сможем все запустить.

К этому я была готова. За все годы я привыкла к порядку. Дома у меня в старом комоде была отдельная папка, куда я складывала все, что касалось семейного бизнеса: все договоры, все выписки, все квитанции о моих переводах. Я хранила их не из недоверия, а просто по привычке, привитой мне еще отцом-бухгалтером. «Деньги любят счет, а документы — порядок», — говорил он.

Я протянула Андрею Борисовичу толстую папку. Он надел очки и начал методично, лист за листом, изучать ее содержимое. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг. Я смотрела в окно на проплывающие по небу облака и чувствовала себя странно спокойно. Я была в правильном месте. Я делала то, что должна была.

Прошло минут двадцать. Андрей Борисович молчал, лишь изредка хмурясь и что-то подчеркивая карандашом. Потом он остановился на одном из последних банковских отчетов. Он долго всматривался в него. Затем снял очки и посмотрел на меня поверх них.

— Зинаида Петровна, у меня к вам вопрос. Вот здесь, три недели назад, на счет фирмы поступила очень крупная сумма. Почти три миллиона рублей. Это был какой-то новый инвестор? Или вы продали часть активов?

Я непонимающе посмотрела на него.

— Три миллиона? Нет. Никаких инвесторов не было. И мы ничего не продавали. Я бы знала. Странно.

Он снова надел очки и подвинул ко мне документ, указывая пальцем на строчку.

— Вот, посмотрите. Кредитный транш от ООО «Финансовый гарант». Вы знаете такую организацию?

Я вгляделась в строчку. Название мне ни о чем не говорило.

— Нет. Впервые слышу. Мы всегда кредитовались в одном и том же крупном банке, и то по мелочи, на оборотные средства.

Лицо юриста стало серьезным. Он откинулся в кресле.

— «Финансовый гарант» – это не банк. Это микрокредитная организация для бизнеса. Они дают большие суммы под очень высокие проценты и драконовские штрафы за просрочку. С ними связываются только в самом отчаянном положении. Скажите, ваш сын говорил вам о том, что собирается брать такой крупный кредит?

— Нет. Ни слова.

Холодок, который я впервые почувствовала на дне рождения внука, снова зародился где-то в глубине груди. Но теперь он был другим. Тревожным.

Андрей Борисович замолчал, пролистывая бумаги дальше. Его пальцы остановились на последней странице отчета.

— А вот это еще интереснее, — произнес он тихо. — Эта сумма, три миллиона, пробыла на счету фирмы меньше суток. И на следующий день была в полном объеме переведена на личный счет. Постойте… на личный счет вашей невестки, Анфисы Игоревны Пастернак. Назначение платежа: «Оплата по договору беспроцентного займа».

Воздух в кабинете стал плотным. Я смотрела на юриста, но видела перед собой лицо Анфисы, ее торжествующую улыбку в тот вечер. Ее крики в телефон о покупке новой вишневой машины.

— Зинаида Петровна, для получения такого кредита требуется согласие и подпись всех учредителей. То есть и ваша тоже. Вы подписывали какие-нибудь кредитные договоры в последний месяц?

— Нет, — мой голос прозвучал глухо. — Ничего.

Андрей Борисович встал, подошел к шкафу и достал оттуда тонкую папку.

— Как я и думал. Когда ко мне обратилась Пелагея, я с ее согласия сделал предварительный запрос в реестр по юридическому лицу. Вот копия кредитного договора с «Финансовым гарантом».

Он открыл папку и положил ее передо мной. На последней странице, в графе «Учредитель-2», стояла подпись. Моя подпись… вернее, очень похожая, но какая-то неуверенная, корявая. Словно ее старательно выводила чужая рука, глядя на образец.

Я смотрела на эту поддельную подпись, и картинка сложилась. Не просто сложилась, она обожгла меня своей циничной, уродливой завершенностью. Они не просто жили за мой счет. Они не просто меня не уважали. Они готовили мне ловушку.

План был прост и чудовищен. Взять огромный кредит на фирму под мою поддельную подпись. Быстро вывести деньги на свой личный счет. Купить на них новую машину, возможно, внести первый взнос за квартиру в другом городе. А потом… потом просто бросить все. Бросить фирму с гигантским долгом под немыслимые проценты. И этот долг как соучредитель должна была бы выплачивать я. Из своей пенсии. Продавая этот дом — единственное, что у меня осталось.

Они собирались не просто уйти. Они собирались оставить меня нищей, в руинах, с позором и долговой ямой на старости лет. Тот платок, который Глеб мне подарил… Это была не просто жестокая шутка. Это был прощальный подарок. Символический жест. «Прикрой лицо, мама, тебе скоро будет очень стыдно. Исчезни».

В этот момент во мне умерло последнее, что еще теплилось. Последний уголек материнского чувства, жалости, сомнения. Все выгорело дотла. Остался только холодный, твердый, как гранит, покой. Я подняла глаза на юриста.

— Андрей Борисович, — сказала я голосом, в котором не было ни дрожи, ни слез. — Делайте копию этого договора. И начинайте процедуру. Но теперь не просто ликвидацию доли. Полную ликвидацию партнерства с принудительным аудитом всех финансовых операций за последний год. И готовьте официальные уведомления. Для моего сына. И для банка, где у нас открыты все счета.

Он молча кивнул. Он все понял без лишних слов. Я выходила из его кабинета другим человеком. Женщина, которая вошла туда час назад, еще могла сомневаться, жалеть. Женщина, которая выходила, шла исполнять приговор.

Я вернулась домой под вечер. Воздух в доме был тяжелым, наэлектризованным. Анфиса демонстративно со мной не разговаривала, лишь бросала в мою сторону короткие, злые взгляды. Глеб пытался изображать беззаботность, громко разговаривал по телефону о каких-то «перспективных сделках», но я видела, как напряжена линия его плеч. Они ждали. Ждали, что я извинюсь, сдамся, попрошу прощения за свою «истерику». Они все еще жили в своем мире, где я была лишь второстепенным персонажем их пьесы. Я молча прошла в свою комнату. Мне нечего было им сказать. Все слова уже были сказаны там, в тихом кабинете юриста. Теперь говорить будут документы.

Два дня в доме царила холодная война. Они демонстративно заказывали доставку пиццы и суши, оставляя на кухне горы коробок. Разговаривали между собой так, словно меня не существовало. Я же жила своей жизнью: занималась садом, читала, готовила для себя простую еду. Внутри меня была тишина. Я не чувствовала ни злости, ни торжества. Только холодное, спокойное ожидание. Я знала, что механизм запущен, и теперь его уже не остановить…