Праздник пошел не по плану: одно заявление свекрови лишило улыбки всех

Лицо матери Анфисы начало медленно багроветь. Дядя перестал выглядеть самоуверенным и теперь смотрел на племянницу с нескрываемым интересом.

— Ну и вишенка на торте, — Пелагея достала последний документ. — Копия того самого кредитного договора. Вот очень интересный документ. Кредит на три миллиона рублей, взятый три недели назад под залог всего бизнеса. Подписан он, как видите, обоими учредителями. Вот подпись Глеба Игоревича. А вот… — она постучала ногтем по второй подписи, — якобы подпись Зинаиды Петровны. Только вот есть одна неувязка. В день подписания этого договора Зинаида Петровна находилась в санатории под Одессой, куда она ездит каждый год. У меня есть и путевка, и билеты, и выписка из журнала регистрации. Так что эта подпись, как говорят в определенных кругах, является предметом для очень интересной экспертизы. Статья 159 Уголовного кодекса. Мошенничество в особо крупном размере, совершенное группой лиц по предварительному сговору.

Она замолчала. И в этой тишине слова «Уголовный кодекс» прозвучали как выстрел. Анфиса сидела белая как полотно. Глеб смотрел в пол, его шея стала пунцовой.

Игорь Семенович, отец Анфисы, медленно поднялся. Он был страшен в своем молчаливом гневе. Он подошел к столу, взял в руки копию договора, всмотрелся в него. Потом он посмотрел на свою дочь. Это был взгляд, полный такого ледяного презрения и стыда, что мне на миг стало ее почти жаль.

— Ты опозорила нашу семью, — произнес он тихо, но так, что услышал каждый. — Ты принесла стыд на мое имя.

Он повернулся и, не сказав больше ни слова, пошел к выходу. Его жена и брат, спотыкаясь, поспешили за ним.

Унижение было полным. Публичным. И окончательным. Они хотели устроить трибунал для меня, а оказались на эшафоте собственного позора. Когда за ними закрылась дверь, Глеб и Анфиса остались сидеть посреди гостиной в полном, оглушительном молчании. Их мир рухнул. Не в одночасье, а медленно, неотвратимо, и теперь они сидели посреди его обломков.

В тот вечер они не сказали мне больше ни слова. А на следующее утро, пока я была в саду, они собрали свои вещи и уехали. Тихо, без скандалов, как воры.

События следующих месяцев пронеслись в деловой, почти безэмоциональной суете. Юрист Андрей Борисович и Пелагея взяли все в свои руки. Начался процесс ликвидации фирмы. Аудит вскрыл все их махинации. Чтобы избежать уголовного преследования, Глебу пришлось на все согласиться. Долг перед «Финансовым гарантом» был полностью погашен из его доли от продажи активов бизнеса. После всех выплат и расчетов у них с Анфисой не осталось почти ничего. Машину пришлось продать. О новой квартире не было и речи.

Я слышала от Пелагеи, что они сняли крохотную однушку на окраине города. Глеб устроился работать простым водителем в другую транспортную компанию. Их жизнь, построенная на моих деньгах и их лжи, рассыпалась в прах.

Дом, мой дом, тоже был продан. Я не чувствовала сожаления. Он перестал быть моим домом задолго до этого. Он стал просто зданием, хранилищем плохих воспоминаний. Покупатели нашлись быстро — молодая семья с двумя детьми. Глядя на них, я видела, что дом попадает в хорошие руки.

Все юридические формальности были соблюдены. Для Мирона был создан крупный образовательный фонд. Деньги в нем были надежно защищены, и никто, кроме него самого, по достижении 21 года, не мог к ним прикоснуться. Я знала, что дала ему самый главный подарок — шанс на будущее, не зависящее от ошибок его родителей.

Прошло три месяца. Я стою на своем маленьком балконе. Внизу подо мной раскинулся небольшой южный городок, утопающий в зелени кипарисов. А дальше, до самого горизонта, — море. Бесконечное, живое, дышащее. Воздух здесь другой. Он пахнет не яблоками из сада и не сыростью старого дома. Он пахнет солью, нагретыми на солнце камнями и свободой…