Расплата за грехи молодости: как жизнь наказала парней за слезы одноклассницы
— закричала Анна, бросаясь к ним. — Прекратите! Немедленно!
Один из нападавших, тот самый Валентин, коротко кивнул остальным. Кирилла, уже потерявшего сознание от сильного удара в голову, потащили к выходу.
— Приказ шефа! — бросил Валентин Анне. — Не вмешивайтесь!
— Куда вы его? — она схватила его за рукав. — Скажи, или я позвоню в полицию!
— Звоните шефу! — он равнодушно стряхнул ее руку. — Это ваш отец. Он принимает решение!
Анна бросилась к телефону, как только за ними захлопнулась дверь. Руки дрожали так, что она дважды ошиблась, набирая номер.
— Да, дочка! — голос Беляева звучал спокойно, будто он ожидал этого звонка.
— Что ты делаешь? — ее голос сорвался. — Куда его увезли?
— Туда, где все началось, — в трубке слышался шум мотора. — В «Салют»!
— Справедливо, не находишь?
— Приезжай, если хочешь увидеть, как вершится правосудие!
— Твое правосудие! Это не правосудие, это самосуд! — закричала она. — Остановись, прошу тебя!
— Поздно! — отрезал Беляев и отключился.
Анна замерла посреди ателье, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Потом схватила телефон снова и набрала другой номер.
— Миша! — выдохнула она, когда на другом конце ответили. — Мне нужна твоя помощь. Срочно! Речь идет о жизни и смерти.
Машина неслась по ночному шоссе, рассекая темноту лучами фар. За рулем сидел Михаил, бросая встревоженные взгляды на Анну, которая нервно комкала в руках шелковый платок.
— Ты уверена, что не стоит вызвать полицию?
— А ты уверен, что не… — спросил он, ловко обгоняя грузовик. — Это похищение, Аня! Уголовная статья!
— Нет! — она покачала головой. — Это семейное дело! Мое и моего отца! И Кирилла!
Михаил молчал, крепче сжимая руль.
— Скажи что-нибудь! — попросила она, не выдержав тишины.
— Я восхищаюсь тобой! — хрипло произнес он. — Твоей силой! Твоим мужеством! И я ненавижу их! Всех, кто причинил тебе боль!
— Я тоже их ненавидела! — она положила руку ему на плечо. — Долго. До дрожи, до тошноты! А потом поняла, что ненависть — это кислота. Она разъедает сосуд, в котором хранится, сильнее, чем то, на что направлена. Я научилась их жалеть.
— Жалеть? — он недоверчиво покосился на нее.
— Да! — она кивнула. — Потому что они навсегда остались там, в той ночи. А я смогла выйти оттуда, вырасти, стать цельной, несмотря ни на что!
Михаил покачал головой, не в силах постичь глубину ее преображения.
— А если бы тогда что-то пошло иначе? — спросил он. — Если бы не было Аглаи?
— Не знаю, — честно ответила Анна. — Может, я бы стала другим человеком? Может, сломалась бы? А может, все равно нашла бы путь к свету? Кто скажет?
Дорожный указатель с потрескавшейся краской известил о повороте на Сосновку, заброшенную деревню, рядом с которой располагался бывший пионерлагерь.
— Приготовься! — Михаил сбросил скорость. — Что бы ни случилось, я с тобой!
Она сжала его руку, без слов благодарная за эту тихую, несокрушимую верность, на которой держался ее хрупкий новый мир.
«Салют» встретил их темнотой и запустением, еще более глубоким, чем десять лет назад. Крыши домиков провалились окончательно. Бурьян поглотил бетонные дорожки, некогда яркие фигурки пионеров у центрального входа раскрошились от времени и непогоды. Только покосившийся флагшток по-прежнему тянулся к небу — упрямый, как память о том, что произошло здесь однажды майской ночью.
Свет фар нескольких автомобилей, припаркованных у входа, выхватывал из темноты фантасмагорические картины разрушения и упадка. Анна шагнула на территорию лагеря, и сердце пропустило удар. Она не была здесь с той самой ночи. Ноги словно налились свинцом, отказываясь нести ее дальше. Но она заставила себя идти, цепляясь за руку Михаила.
Их встретил Валентин, молчаливый, с каменным лицом. Провел через заросший плац к бывшей танцплощадке, где в свете импровизированных прожекторов разворачивалась жуткая сцена.
Кирилл с разбитым лицом и связанными за спиной руками стоял, привязанный к тому самому флагштоку. Кровь из рассеченной брови заливала глаз, но он упрямо держал голову поднятой, словно нашел в себе то достоинство, которого всегда не хватало.
Павел Беляев стоял напротив, поигрывая тяжелой металлической трубой. Вокруг столпились его молчаливые подручные — безликие исполнители чужой воли.
— А вот и почетный гость, — Беляев обернулся, заметив Анну. — Как раз вовремя. Я только что рассказывал господину Воронову, как именно он сегодня ответит за свои грехи.
— Отец, остановись! — Анна шагнула вперед, отстраняя руку Михаила, который пытался ее удержать. — Это безумие.
— Это справедливость, — отрезал Беляев. — Око за око, мучение за мучение. Он должен испытать все, что испытала ты.
— И чем тогда ты лучше него? — Анна подошла ближе. — Чем лучше Соколова? Маркова? Ты же сам говорил: насилие и справедливость — разные вещи.
— Он заслужил смерть! — прорычал Беляев, замахиваясь трубой. — Они все заслужили!
— Как и ты! — крикнула Анна, вставая между ним и Кириллом. — Разве ты не сделал то же самое с моей матерью? Разве я не плод такого же насилия?
Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовые капли. Труба в руке Беляева дрогнула, замерла на полпути.
— Это другое… — пробормотал он, но в его глазах промелькнуло сомнение.
— Чем?
