Роковая годовщина: почему записка от официантки заставила Катю бежать из ресторана, не дождавшись мужа

— Боялся сказать?

— Боялся торопить.

Она засмеялась.

— Ты всегда боишься торопить. А я устала ждать. Давай просто жить. Каждый день. И пусть будет, что будет.

Он поцеловал её.

— Давай.

Когда они вернулись домой, Катя узнала новость. Эдуард Ростовцев умер в тюрьме. Сердечный приступ, так сказали врачи. Быстрый, безболезненный. Он просто не проснулся однажды утром.

Катя ждала, что почувствует что-то. Облегчение, удовлетворение, может, даже радость. Но не почувствовала ничего. Он был частью её прошлого. Страшной, тёмной частью. Но прошлое осталось позади.

— Ты в порядке? — спросил Андрей, когда она рассказала ему.

— Да. Странно, но да. Он больше не может причинить никому вреда. Это всё, что имеет значение.

— Ты права.

Они больше не говорили о нём. Никогда.

Через год родилась Маша. Маленькая, розовая, с тёмными глазами Андрея и светлыми волосами Кати. Она кричала так громко, что было слышно на весь роддом.

— Характер будет! — смеялась акушерка.

— В маму! — сказал Андрей, держа дочь на руках.

— В обоих! — поправила Катя.

Они назвали её Марией, в честь Марины. В честь всех женщин, которые не смогли жить. Маша будет жить за них всех.

Прошло три года. Катя стояла у окна, глядя, как Андрей катает Машу на качелях во дворе. Девочка хохотала. Звонко, счастливо.

Рядом на подоконнике лежал медальон. Открытый. Два лица смотрели на неё. Мама и папа.

— Вы бы её любили, — прошептала Катя. — Она такая солнечная.

За окном Маша закричала:

— Мама! Мама, смотри, как высоко!

Катя помахала рукой.

— Вижу, солнышко. Осторожнее!

Андрей поднял голову, улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ.

Там, в ресторане, когда незнакомая женщина сунула ей записку, Катя думала, что её жизнь кончена. Что всё, во что она верила, оказалось ложью. Она ошибалась. Её жизнь только начиналась.

Первые недели после суда были самыми тяжёлыми. Катя просыпалась среди ночи от кошмаров. Ей снился Эдуард, его улыбка, его руки на её горле. Она вскакивала, задыхаясь, и долго сидела в темноте, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Андрей заметил это сразу.

— Тебе нужна помощь, — сказал он однажды утром, когда она вышла на кухню с тёмными кругами под глазами. — Профессиональная помощь.

— Я справлюсь сама.

— Катя, — он взял её за руки, — ты прошла через ад. Никто не может справиться с таким в одиночку. Это не слабость, это здравый смысл.

Она хотела возразить, но посмотрела в его глаза и увидела там не жалость, а настоящую тревогу. Тревогу человека, который любит.

— Ладно, — сказала она наконец, — найди мне хорошего специалиста.

Психолога звали Елена Михайловна. Немолодая женщина с добрыми глазами и спокойным голосом. Её кабинет располагался в тихом переулке, в старом доме с высокими потолками и скрипучими полами.

Первый сеанс был самым трудным. Катя сидела в мягком кресле, сжимая в руках чашку с остывшим чаем, и не знала, с чего начать.

— Расскажете о себе? — предложила Елена Михайловна. — Не о том, что случилось, а о себе. Какой вы были до всего этого?

— Обычной, — ответила Катя после паузы. — Работала, жила, мечтала о семье. Ничего особенного.

— А что вы любили? Чем увлекались?

Катя задумалась. Когда она в последний раз думала о том, что любит? Казалось, целую вечность назад.

— Книги, — сказала она наконец. — Я любила читать. И готовить — мама научила. И гулять по парку. Просто гулять, без цели.

— А сейчас? Вы по-прежнему это делаете?

— Нет, сейчас я… не знаю. Просто существую.

Елена Михайловна кивнула.

— Это нормально. После травмы мы теряем связь с тем, что делало нас собой. Наша задача — эту связь восстановить.

Они встречались дважды в неделю. Катя рассказывала о детстве, о родителях, о том страшном дне, когда ей позвонили из полиции, о знакомстве с Эдуардом, о том, как она влюбилась, как верила каждому его слову, о записке в ресторане, о побеге, о страхе. Елена Михайловна слушала, не перебивая. Иногда задавала вопросы — мягкие, ненавязчивые. Помогала распутать клубок чувств, в котором страх переплетался с виной, а вина — с гневом.

— Вы злитесь на себя, — сказала она однажды. — За то, что не увидели правду раньше.

— Да, — признала Катя. — Я была слепой, идиоткой. Все знаки были налицо, а я не замечала.

— Какие знаки?

— Он никогда не говорил о своём прошлом, о семье, о друзьях. Я думала, он просто закрытый человек, а на самом деле ему нечего было рассказывать. Точнее, было, но такое, о чём не расскажешь.

— И вы считаете, что должны были это понять?