Скрытый статус в белом халате: история одного скандала в элитном отделении

— Виктория.

— Виктория Андреевна.

— Виктория Андреевна, — Шевченко говорил спокойно, деловым тоном, каким сообщают факты. — Вашему сыну повезло, что сегодня дежурила именно Анна Сергеевна. Она кандидат медицинских наук, один из ведущих специалистов в области аутоиммунных осложнений у детей. К ней на консультацию записываются за два месяца. Она поставила вашему сыну диагноз за 12 минут и начала терапию. Другой дежурный врач мог потратить на диагностику сутки: вызвал бы утром инфекциониста, тот бы назначил дополнительные анализы, ждали бы результатов. А в данном случае каждый час промедления — это риск повреждения сердечных клапанов.

Он сказал это не для того, чтобы поставить Викторию на место. Не для того, чтобы отчитать за хамство. Он сказал это так, как заведующий сообщает матери пациента информацию о лечащем враче, потому что она имеет право знать, кто и с какой квалификацией лечит ее ребенка. Но именно эта деловитость подействовала сильнее любого упрека.

Виктория стояла неподвижно. Рот приоткрылся и закрылся. Она перевела взгляд на Анну, которая в этот момент проверяла скорость капельницы и поправляла одеяло на Тёме, и впервые увидела ее по-настоящему. Не девчонку в кроссовках. Не практикантку. А врача, который в три часа ночи, в пустом приемном покое, без единого слова упрека за оскорбление молча спасал ее сына.

Виктория медленно опустилась на стул. Прижала ладони к лицу. Плечи ее мелко задрожали, шуба окончательно сползла на пол, и она даже не наклонилась ее поднять. Кольца на пальцах блеснули в свете лампы, когда она вытирала глаза — не слезы обиды или злости, а те слезы, которые приходят, когда вдруг понимаешь, как близко прошла беда.

Шевченко посмотрел на Анну поверх очков. Та чуть пожала плечами — привычный жест, который означал «все под контролем». Он кивнул, положил ей руку на плечо — коротко, по-отечески — и пошел к выходу.

— Госпитализируем в отделение, — сказал он уже от двери. — Анна Сергеевна, оформляйте. Я утром подойду на обход.

Дверь за ним закрылась. В смотровой остались только тихое попискивание монитора, мерный стук капель в капельнице и две женщины: одна в шубе на полу и кольцах, другая в мятом халате и кроссовках. Между ними на кушетке спал четырехлетний мальчик, и зеленые цифры на экране над его головой ровно отсчитывали удары маленького сердца, которое этой ночью начали спасать вовремя.

Тёму перевели в отделение под утро, когда за окнами больницы начало сереть и снег наконец перестал. Палата оказалась двухместной, но вторая кровать пустовала, и Виктория, узнав об этом, тут же потребовала, чтобы палату закрепили за ними целиком. Старшая медсестра Зинаида Михайловна, женщина с короткой химической завивкой и привычкой поджимать губы, посмотрела на Викторию поверх очков. Хотела что-то сказать, но потом просто махнула рукой: палата все равно свободна, а с этой мамашей спорить — себе дороже.

Первые анализы пришли к обеду и подтвердили все, что Анна заподозрила ночью. АСЛО (антитела к стрептококку) зашкаливали. С-реактивный белок показывал острое воспаление. На ЭКГ кардиолог увидел изменения, которые говорили о кардите — воспалении сердечной мышцы. Диагноз был окончательным: острая ревматическая лихорадка с поражением сердца. Состояние серьезное, но не критическое — благодаря тому, что терапию начали ночью, а не стали ждать утра.

Анна зашла в палату после обеда — не в свое дежурство, просто проведать. Тёма лежал под капельницей, бледный, с темными кругами под глазами, но уже не такой вялый, как ночью. Рядом на тумбочке стоял пластиковый контейнер с домашней едой: Виктория привезла из дома куриный бульон в термосе и паровые котлетки. Больничный обед — жидкая каша и компот из сухофруктов — стоял нетронутым на подносе. Виктория сидела на стуле у кровати, выпрямив спину, нога на ногу, и листала телефон.

При появлении Анны она подняла голову, и в ее взгляде мелькнуло что-то странное — не благодарность еще, скорее растерянность. Как будто она не знала, как теперь разговаривать с этой девушкой. Ночные слезы были забыты, вернее, задвинуты куда-то вглубь, и дневная Виктория снова натянула на себя привычную маску: ухоженная, уверенная, контролирующая.

— Как он?