Скрытый статус в белом халате: история одного скандала в элитном отделении

— спросила она, кивнув на сына.

— Лучше, чем ночью. — Анна подошла к кровати, посмотрела на монитор, проверила назначения в листе. — Температура снижается. Но нам нужно минимум 3-4 недели здесь, Виктория Андреевна. Может, и дольше. Потом длительная реабилитация и наблюдение у кардиолога не меньше года.

— Четыре недели, — повторила Виктория, и по ее лицу было видно, что она быстро считает в голове не дни, а деньги. Сколько это будет стоить? Потом вспомнила, что это государственная больница, и чуть расслабилась.

— Тёма, — Анна наклонилась к мальчику и улыбнулась. — Привет. Помнишь меня? Я доктор Аня. Мы с тобой ночью виделись.

Тёма посмотрел на нее из-под одеяла настороженно. Потом тихо спросил:

— А укол будет?

— Сегодня уже нет. Сегодня только капелька покапает, и все. Видишь, как она тихонько капает? Это лекарство-помощник. Оно внутри тебя ищет злых микробов и прогоняет их.

Мальчик скосил глаза на капельницу. Подумал.

— А оно их найдет?

— Обязательно найдет. Оно очень хорошо ищет.

Тёма чуть улыбнулся — первый раз за сутки. Виктория наблюдала за этим молча. Ни один из дорогих частных врачей, которых она вызывала на дом, не разговаривал с ее сыном так. Они обращались к ней, к матери, через голову ребенка, словно четырехлетний мальчик был не человеком, а набором симптомов.

К концу первой недели Виктория освоилась в больничном быту, хотя давалось ей это с трудом. Она привыкла к другому миру: к частным клиникам с кожаными диванами в приемных, к врачам, которые встречали ее по имени-отчеству и предлагали кофе перед осмотром. Здесь были линолеумные полы, потертые стены, очередь в процедурный кабинет и туалет в конце коридора с вечно подтекающим бачком. Здесь в соседних палатах плакали чужие дети, а по коридору в шесть утра гремела тележка раздатчицы завтраков, и от этого звука Виктория каждый раз вздрагивала на своей раскладушке.

Она пыталась командовать по инерции, как привыкла. Просила медсестер приходить в определенное время, а не когда им удобно. Требовала, чтобы уборщица мыла палату дважды в день. Однажды остановила в коридоре молоденькую медсестру Катю и начала выговаривать ей за то, что капельницу поставили на пять минут позже назначенного. Катя покраснела до корней волос и ушла, ничего не ответив. Зинаида Михайловна, видевшая это из-за своего поста, поджала губы еще сильнее обычного, но промолчала — видала она и не таких.

На четвертый день Виктория подошла к Анне после вечернего обхода. Огляделась по сторонам, убедилась, что в коридоре никого, и достала из сумки конверт. Белый, плотный, без надписей.

— Анна Сергеевна, — начала она тем тоном, которым привыкла решать вопросы. — Я хотела бы вас отблагодарить. За ту ночь. Вы… вы действительно помогли. Возьмите, пожалуйста.

Она протянула конверт. Анна посмотрела на него, потом на Викторию.

— Виктория Андреевна, мне это не нужно. Правда, я делаю свою работу.

— Но я хочу…

— Лучше купите Тёме хорошие витамины на выписку. Я напишу, какие, ему нужен будет курс для поддержки иммунитета после лечения. И хороший рыбий жир, детский. Это будет полезнее.

Виктория помолчала, сжимая конверт в руке. Потом убрала его обратно в сумку. На лице ее было выражение, которое Анна уже научилась узнавать: не обида, а непонимание. Виктория привыкла к миру, где все решалось деньгами, где благодарность имела конкретную сумму и выражалась в конверте. Отказ от денег не укладывался в ее картину мира, и она не знала, как на это реагировать.

А потом она стала наблюдать. Виктория Андреевна Маликова была женщиной избалованной, да, но не глупой. И когда первый шок прошел, когда она перестала бояться за жизнь Тёмы и поняла, что лечение идет правильно, она начала замечать вещи, на которые раньше не обратила бы внимания.

Она заметила, что Анна приходит к Тёме не только в свои дежурства. Заглядывала утром перед сменой — проверить анализы, послушать сердце стетоскопом, посмотреть на сыпь, которая день ото дня бледнела. Заходила вечером, если задерживалась в больнице с документами. Каждый раз разговаривала с мальчиком неформально, не по-врачебному, а по-человечески. Объясняла ему каждую процедуру простыми словами: «Сейчас мы послушаем, как стучит твое сердечко, оно там внутри как барабанщик — тук, тук, тук». Тёма переставал бояться и даже начинал улыбаться.

На шестой день Анна принесла ему книжку — тоненькую, в мягкой обложке, с яркими картинками и наклейками. Тёма схватил ее обеими руками и не выпускал до вечера. Когда Виктория спросила, сколько стоит книжка, чтобы отдать деньги, Анна отмахнулась: «Это из ординаторской, у нас целая коробка, родители оставляют после выписки».

Тёма стал ждать доктора Аню. Когда она входила в палату, он поднимал голову с подушки и протягивал руку — не для осмотра, а просто так, чтобы она ее пожала, как взрослому. Анна каждый раз серьезно пожимала ему руку, и это маленькое рукопожатие стало их ритуалом…