Скрытый статус в белом халате: история одного скандала в элитном отделении
Виктория смотрела на это и молчала. Что-то внутри нее медленно сдвигалось, как тяжелая мебель в комнате, которую переставляют впервые за много лет.
Следующая неделя началась с дождя. Февральская оттепель превратила снег в серую кашу, и за окном палаты мир выглядел тусклым и безрадостным. Тёме было лучше, температура спала окончательно, сыпь почти прошла, он уже просился встать с кровати, но Анна пока не разрешала. Кардиолог приходил через день, делал ЭКГ, хмурился, потом говорил, что динамика положительная, но нужно время.
Виктория приезжала в больницу каждый день к 8 утра и уезжала поздно вечером, когда Тёма засыпал. Ленд Крузер она оставляла на больничной парковке, рядом с потрепанными машинами персонала. Шубу через несколько дней заменила на пуховик: в больнице было жарко, и таскать шубу через весь коридор стало неудобно. Кольца она по-прежнему носила все, и ногти у нее по-прежнему были безупречными, но что-то неуловимо менялось в ее облике, как будто она потихоньку линяла, сбрасывая блестящую шкурку.
Это случилось на 10-й день. Было около 11 вечера. Анна дежурила и шла по коридору после обхода, проверяла палаты перед тем, как сесть за документы. Коридор был пуст и тих, дежурное освещение бросало на стены мягкий желтоватый свет, и только у окна в самом конце виднелся силуэт. Виктория стояла у подоконника, отвернувшись к окну, и плечи ее мелко тряслись. Она плакала беззвучно, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить Тёму в палате через стенку. Плакала так, как плачут люди, которые привыкли не показывать слабость: загнанно, яростно, давясь слезами.
Анна остановилась в нескольких шагах. Постояла. Потом подошла и встала рядом, не говоря ни слова. Просто стояла и смотрела в темное окно, за которым на парковке блестели мокрые крыши машин. Прошла минута, может, две. Виктория вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазав тушь по скулам, и сказала хрипло:
— Извините. Я сейчас уйду.
— Пойдемте-ка выпьем чаю, — сказала Анна. — У меня в ординаторской есть печенье. Правда, вчерашнее, но еще ничего.
Ординаторская ночью выглядела уютнее, чем днем. Лампу на потолке Анна включать не стала, щелкнула настольную, и комната наполнилась мягким кругом света. Диван с коричневым дерматином, журнальный столик, чайник на подоконнике, на стене расписание дежурств и детский рисунок, приклеенный скотчем: синий слон с крыльями и надпись кривыми буквами «Спасибо доктору Ане».
Анна налила два чая, подвинула к Виктории пачку печенья и села напротив, на крутящийся офисный стул. Виктория обхватила чашку обеими руками, держала перед собой, не отпивая. Пар поднимался к ее лицу, на котором еще блестели дорожки от слез. Молчала долго. Анна не торопила.
— У меня все рухнуло, — сказала наконец Виктория. Голос был тусклый, без обычного напора. — Вообще все. Не только Тёма. Хотя Тёма — это, конечно, самое… — Она сглотнула. — Мой муж. Олег. Он ушел полгода назад.
Она замолчала. Отпила чай. Поставила чашку.
— Он застройщик. Крупный. У него компания, объекты, деньги. Мы жили… хорошо жили. Дом за городом, две машины, отпуск три раза в год. Я не работала ни дня после института. Вышла замуж в 22, и Олег сказал: «Зачем тебе работа? Я все обеспечу». И я согласилась. Мне казалось, это и есть счастье. Муж зарабатывает, я жена, мать, хозяйка.
Она говорила паузами, роняя фразы, как камни в воду….
