След пропавшего борта: что скрывала кабина вертолета, обнаруженного среди снегов

Елена Григорьевна вздрогнула и инстинктивно надавила на тормоз. В свете фар возникла фигура, мужчина на обочине, вытянувший руку в отчаянном жесте. Не угрожающем, а молящем. Она замерла, держась за руль, сердце колотилось где-то в горле.

«Проехать мимо. Немедленно проехать мимо», — голос разума эхом отдавался в голове. «Мама, ты что, с ума сошла? Помнишь, что случилось с Сережей из соседнего подъезда? Подвез попутчика, а тот вытащил нож и…» Но ее нога не двигалась с педали тормоза.

Мужчина не приближался, стоял как вкопанный, метрах в пяти от машины, и смотрел прямо на нее сквозь лобовое стекло. Елена различила худое, изможденное лицо, темные пятна синяков под глазами, растрепанные волосы. Куртка висела на нем мешком, явно не его размера, явно с чужого плеча. А еще его глаза — даже в тусклом свете фар она видела их: пустые, выгоревшие дочерна от какого-то внутреннего пожара.

Елена приоткрыла окно сантиметров на пять, не больше.
— Вам куда? — голос прозвучал резче, чем она планировала.
— В село «Красное», — хрипло ответил мужчина. Не приблизился ни на шаг. — Если по пути, это в двух километрах отсюда.
— Знаю.

Пауза затянулась. По радио бубнил диктор: «Сокращения в промышленном секторе достигли рекордных показателей за последние пять лет. Безработица…» Елена машинально выключила звук.
— А почему вы здесь, посреди трассы? — спросила она, не открывая дверь. — В такое время?

Мужчина помолчал, провел ладонью по лицу — движение усталое, какое-то бесконечно измотанное.
— Долгая история, — наконец выдавил он. — Плохо закончившаяся.
— Это я вижу.

Елена перевела взгляд на его запястье. В неровном свете фар мелькнуло что-то темное. Ссадины? Или… Господи, неужели следы от наручников? Страх кольнул острее. Она должна уехать. Сейчас же. Нажать на газ и забыть эту встречу, как забывают дурной сон.

Но вместо этого она услышала собственный голос:
— Вы из колонии?
Мужчина замер. Секунду смотрел на нее, потом медленно кивнул.
— Сбежали?
Еще один кивок. Даже не попытался соврать.

Елена выдохнула. Вот теперь точно надо уезжать. Укрывательство беглого заключенного — статья. Реальная статья, не шутка. Роман убьет ее, если узнает. Вероника расплачется. Она, дура старая, сидит тут и разговаривает с преступником, как будто это нормально.

Она посмотрела на приборную панель. Календарик болтался на присоске. 28 октября 2024 года. Вторник. Обычный, серый, октябрьский вторник. День, когда она должна была окончательно закрыть последнюю страницу своей прежней жизни. Договор лежал на веранде. Подписанный, заверенный, готовый к передаче нотариусу завтра утром.

Покупатели ждали, молодая пара с двумя детьми, им позарез нужна дача, они предложили хорошую цену, торопили. Она, как всегда, забыла главное. Поехала за город в сумерках, по пустой трассе, потому что не может вспомнить элементарные вещи. Голова как решето. После смерти Григория вся жизнь стала какой-то размытой, нереальной.

Дача. Господи, дача. Они купили участок в 98-м. Григорий тогда работал в прокуратуре, получал копейки, она шила на заказ по вечерам, откладывали по гривне. Полгода собирали на первый взнос, еще два года выплачивали долг прежним хозяевам. Старый деревянный дом с мезонином, когда-то покрашенный в веселый голубой цвет, но облупившийся и сиротливый.

Григорий говорил: «Лена, это же красота. Только представь, свой участок, своя земля, сад, дети на качелях». Она смеялась: «Какие качели, Гриша? У нас крыши дырявые». Но они починили крышу. И поставили качели. И посадили яблони.

А потом Григорий разбился на той проклятой зимней дороге, и дача превратилась в место, куда Елена приезжала плакать. Каждая доска помнила его руки. Каждый гвоздь, который он вбил. Печка, которую он сложил сам, по старинке, без мастера. Веранда, где они сидели по вечерам и пили чай из термоса.

Восемнадцать лет она приезжала туда одна. Дети выросли, разъехались, обзавелись своими семьями. Роман в Киеве с женой, карьера, вечная нехватка времени. Вероника хоть в одном городе, но у нее двое малышей, школа, бесконечные дела. Они любят, конечно. Звонят. Приезжают на праздники. Но это долг, не жизнь.

А дача осталась. Пустая. Ждущая. И вот сегодня она везла документ, который перечеркнет все это одной подписью.
— Послушайте, — прервал ее мысли хриплый голос. Мужчина осторожно шагнул ближе, но все еще держался на расстоянии. — Я понимаю, как это выглядит. И я не прошу вас рисковать. Просто… Я не опасен. Правда. Я не… — Он запнулся, сглотнул. — Я не сделал того, за что меня посадили. Мне нужно добраться до одного человека, пока не поздно. Это все, что у меня осталось.

Елена молчала. Смотрела на него сквозь щель окна, на его исхудавшее лицо, дрожащие руки, на отчаяние, которое читалось в каждой линии тела. И вдруг, совершенно некстати, в памяти всплыла другая сцена. 1989 год. Ей двадцать, она работает на швейной фабрике закройщицей. Скромная, старательная, никогда не опаздывает.

И вдруг — обвинение в краже. Рулон импортной ткани, дорогущей, итальянской, пропал со склада. Все улики указывали на нее, смена была ее, накладная подписана ее рукой, свидетели видели, как она задержалась после работы. Она твердила: «Я не брала. Я не подписывала». Но никто не верил. Даже подруги отводили глаза. «Лена, ну зачем тебе было? Ведь хорошо жила».

Ее бы уволили. Или хуже — судили. Статья «Хищение социалистической собственности» — не шутка. Спас отец. Григорий Петрович Морозов, следователь прокуратуры, сухой и принципиальный человек, который никогда не делал поблажек даже родным. Он приехал, посмотрел дело и сказал коротко: «Здесь подлог».

Настоял на почерковедческой экспертизе. Выяснилось, подпись поддельная. Заведующая складом Людмила, которая улыбалась Елене каждое утро, сама вытащила ткань и свалила вину на удобную жертву. Людмилу посадили. Елена осталась на свободе. Но она навсегда запомнила тот ужас, когда все смотрят на тебя, как на вора. Когда ты кричишь правду, а тебя никто не слышит.

— Садитесь, — услышала она свой голос откуда-то издалека.
Мужчина моргнул, словно не поверил.
— Что?
— Садитесь в машину. — Елена щелкнула замком двери. — Но я хочу знать правду. Всю. Кто вы и зачем бежали? Если соврете хоть в одном слове, высажу на ближайшем посту полиции. Договорились?…