След пропавшего борта: что скрывала кабина вертолета, обнаруженного среди снегов

Он кивнул. Быстро, жадно. Открыл дверь и забрался на переднее сиденье, двигаясь осторожно, будто боялся, что она передумает. Захлопнул дверь. В салоне сразу стало тесно, пахло сыростью, землей, немытым телом и чем-то еще. Страхом, наверное. У страха есть запах.

Елена включила печку на полную мощность и тронулась с места. «Ланос» взревел натужно, старушке четырнадцать лет, все, что осталось после переезда в меньшую квартиру. Продала трешку, купила однушку на окраине. Дети не одобрили. «Мам, зачем? У тебя же пенсия нормальная, мы можем помогать». Она отмахнулась: «Мне много не надо».

На заднем сиденье громоздилась коробка, документы, старые фотоальбомы, которые она начала забирать с дачи. Готовилась освободить дом для новых хозяев. Вытирала пыль с рамок, заворачивала фотографии в газету. На одной из них они с Григорием стоят на крыльце новенького дома, обнявшись. Ему тридцать два, ей двадцать девять. Оба смеются. Счастливые.

— Меня зовут Денис, — произнес попутчик, прерывая тишину. — Денис Крылов. Мне тридцать четыре года. Сидел три с половиной года из семи. Мошенничество в особо крупном размере.
— И вы невиновны? — Елена не сводила глаз с дороги.
— Да. Все так говорят. Знаю.

В голосе мелькнула усмешка, горькая.
— Но я действительно не брал эти деньги. Меня подставил начальник. Он вывел три миллиона гривен через мои счета, подделал документы. А когда всплыло, свалил все на меня. У него связи, деньги, адвокаты. У меня ничего не было.

Елена молчала. Фары выхватывали из темноты куски дороги, асфальт, белую разметку.
— Почему сбежали? — спросила она наконец. — До конца срока осталось три с половиной года. Могли подать на условно-досрочное.
— Подавал. Дважды. Отказали. Тяжесть преступления, говорят. — Денис сжал руки в кулаки, потом разжал. — А неделю назад узнал, что единственный свидетель, который может меня оправдать, умирает. Рак, последняя стадия. Он в хосписе. Хотел изменить показания, сказать правду. Но если я не успею до его смерти…
— Все потеряете.
— Да.

Она бросила быстрый взгляд в бок. Денис сидел, ссутулившись, уткнувшись взглядом в ноги. Руки лежали на коленях, исцарапанные, с темными полосами на запястьях.
— Следы, да. От наручников или от чего похуже?
— Откуда узнали про свидетеля?
— Сокамерник. Его родственник работает в той же больнице, где лежит старик. Говорит, Савельев все время бредит, называет мое имя, просит прощения. — Денис усмехнулся коротко. — Я написал заявление начальству колонии. Просил краткосрочный выезд по уважительной причине. Знаете, что мне ответили? Не положено по закону.

— И вы решили бежать.
— А что мне оставалось? — Он повернулся к ней, и в тусклом свете приборной панели Елена увидела его глаза, темные, воспаленные, полные такой боли, что стало трудно дышать. — Я потерял три с половиной года жизни. Мать умерла, пока я сидел, не пустили на похороны. Невеста ушла через четыре месяца. Репутация уничтожена, карьера, будущее. Если я не докажу, что невиновен, меня навсегда запомнят вором. И все, что построила мама, все ее жертвы, ее любовь, все будет связано с именем преступника. Я не могу так. Не имею права.

Елена сглотнула. Горло вдруг стало сухим.
— Как убежали?
— Через погрузочную зону. Работал на кухне, помогал разгружать продукты. Спрятался в грузовике, водитель не заметил. Он ехал в Белую Церковь, высадил меня на окраине. Два дня шел лесами, прятался. Видел ориентировку по телевизору в придорожном магазине. Меня ищут.

— Значит, я сейчас везу в своей машине разыскиваемого преступника.
— Да. — Денис опустил голову. — Простите. Я не должен был вас впутывать. Высадите меня где угодно. Я дальше сам.
Но Елена не сбавляла скорость. Мимо проплывали сосны, черные силуэты на фоне темно-синего неба. Где-то впереди мигал желтым огоньком указатель «Красное, один километр».

— У меня дача в Красном, — сказала она вдруг. — Туда я и еду. За документами.
— Понятно.
— Там тихо. Соседи далеко. Дом пустой, я там почти не бываю.
— Вы о чем? — тихо спросил Денис.

Елена перевела взгляд на дорогу. Руки на руле дрожали.
— Я не знаю, о чем. Наверное, я сошла с ума. Но я не могу проехать мимо. Когда-то кто-то поверил мне, когда никто не верил. Мой отец. Он поставил на карту свою репутацию, должность, все, чтобы доказать, что я не воровка. Если бы не он, я бы сидела. Или сломалась. Поэтому я знаю, каково это, кричать правду в пустоту.

— Елена Григорьевна, — начал Денис, но она перебила.
— Я отвезу вас на дачу. Спрячетесь там, приведете себя в порядок.
— А я?
— Я найду способ связаться с этим свидетелем. Организую встречу. Как положено, легально. У меня есть знакомый адвокат. Он поможет.
— Вы понимаете, на что идете? Укрывательство – это статья.
— Понимаю. — Она повернула руль, съезжая с трассы на проселок. — Но я все равно сделаю это.

— Почему?
Елена молчала. Впереди показались огни села, редкие, тусклые. Дорога стала ухабистой, машину трясло на колдобинах.
— Потому что восемнадцать лет я живу на автопилоте, — произнесла она наконец. — Работа, дом, дети по праздникам. Я не чувствую ничего. Как будто умерла вместе с мужем, только тело забыло об этом. А сегодня? Сегодня я впервые за все эти годы чувствую, что делаю что-то важное. Что моя жизнь имеет смысл. Пусть это безумие. Но оно мое.

Денис молчал. Смотрел на нее долго, не отводя взгляда. Потом кивнул.
— Спасибо, — хрипло выдавил он. — Я не забуду.
Машина свернула к покосившемуся забору, за которым угадывался силуэт дома. Старого, деревянного, с мезонином, когда-то покрашенного в голубое. Дома, который хранил восемнадцать лет одиночества. Дома, который сегодня должен был получить новых хозяев. Но Елена вдруг поняла, она не хочет продавать его. Совсем не хочет.

Фары погасли. Тишина накрыла их густо, как одеяло.
— Пошли, — сказала Елена и открыла дверь. — Времени мало.
Они вышли из машины. Ночной воздух был холодным, пахло сосновой хвоей и сыростью. Елена достала из багажника фонарь, щелкнула выключателем. Луч света выхватил крыльцо, облупившуюся краску на двери, паутину в углу.

Дом встретил их тишиной. Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то еще, памятью, наверное. Елена включила свет, тусклая лампочка под потолком зажглась неохотно. Мебель стояла под чехлами, как призраки. На стенах – фотографии в рамках. Свадьба восемьдесят девятого года, она в белом платье, Григорий в костюме, дети малышами на качелях, Григорий с удочкой на берегу Днепра.

Денис остановился, оглядываясь. Елена видела, как он напрягся, вторгся в чужую жизнь, в чужую боль, в чужие воспоминания. Стоял неловко, будто боялся что-то задеть.
— Пойдемте наверх, — сказала она. — Покажу комнату.
Они поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Бывшая детская, обои с корабликами выцвели до бледно-голубого, но рисунок еще угадывался. Кровать, письменный стол, полка с книжками. «Тореадоры из Васюковки», «Остров сокровищ», «Трое в лодке, не считая собаки». Роман читал их в детстве, приезжал на лето и зачитывался до ночи.

— Здесь можете спать, — Елена открыла шкаф, достала стопку одежды. — Вещи мужа. Он был высоким, как вы. Думаю, подойдут.
Денис взял свитер, темно-синий, с косичками, старый, но целый. Осторожно, будто это была реликвия.
— Так оно и было. Примерьте, — кивнула Елена.

Он стянул рваную куртку, грязную футболку. Под ней — худое, изможденное тело, ребра проступали отчетливо. Синяки на боках, старые, желтоватые. Елена отвернулась. Денис натянул свитер. Сел почти идеально. Он провел ладонями по рукавам, и Елена увидела, как дрогнули его губы.
— Спасибо, — прохрипел он.

Они спустились на кухню. Елена достала термос из сумки, налила чай в две кружки. Они сели напротив друг друга за старым столом, между ними — тусклый свет лампы и молчание.
— Почему вы решились? — спросил Денис тихо. — Правда. Вы меня совсем не знаете.
Елена обхватила кружку обеими руками, чувствуя тепло.
— Я смотрю в ваши глаза, — сказала она просто. — В них нет лжи. А еще я слишком хорошо помню, как это, когда все считают тебя виноватой. Когда ты кричишь правду, а тебя никто не слышит. Это хуже тюрьмы. Потому что в тюрьме хотя бы знаешь, за что сидишь. А тут сидишь в собственной невиновности, как в клетке, и ключа нет.

Денис смотрел на нее долго. Потом опустил голову, закрыл лицо руками.
— Мама не дожила до оправдания, — выдавил он сквозь пальцы. — Если бы она знала, что я докажу. Что я не вор. Может, продержалась бы.
Елена протянула руку через стол, коснулась его запястья. Он вздрогнул, но не отстранился.
— Вы докажете, — сказала она твердо. — Мы докажем. Вместе.

Они сидели так еще несколько минут, не говоря ничего. Потом Елена встала.
— Мне нужно ехать в город. Завтра рано на работу, да и детей успокоить надо. Роман уже три раза звонил.
Она прошла к двери, обернулась.
— Запасов тут достаточно. Консервы в погребе, крупы в кладовой. Генератор работает, но включайте редко, соседи далеко, но все же. Не высовывайтесь. Я приеду в субботу, привезу новости.

— Елена Григорьевна, — Денис встал, шагнул к ней. — Я не забуду. Никогда.
Она кивнула. Вышла на крыльцо, спустилась по ступенькам. Обернулась напоследок, он стоял в дверях, маленькая фигура на фоне темного дома и черного леса за ним. Потерянная. Одинокая.

«Что я наделала?»