След пропавшего борта: что скрывала кабина вертолета, обнаруженного среди снегов

— подумала Елена, садясь в машину. Но ключ уже поворачивался в замке зажигания. Фары высветили дорогу. Она поехала, не оглядываясь больше. Часы на приборной панели показывали 22:47. Поздно. Завтра начнется новая жизнь. Или закончится старая.

Елена не знала точно. Знала только одно, впервые за восемнадцать лет она чувствовала себя живой. По-настоящему живой. И это пугало не меньше, чем все остальное. В зеркале заднего вида мелькнул силуэт дома, потом исчез в темноте. Дача осталась позади. Но Елена знала, она вернется. Обязательно вернется. Потому что теперь у нее был не просто дом, где живут воспоминания. У нее был человек, которого нужно спасти. И она сделает это. Даже если придется рискнуть всем.

Среда началась как обычно, звонок будильника в семь утра, душ, кофе, который Елена пила стоя у окна, глядя на серое небо. Но внутри все было не как обычно. Внутри жил страх, тяжелый и липкий, обволакивающий каждую мысль. На даче прячется беглый заключенный. Она – соучастница преступления. Если узнают…

Елена поставила чашку в раковину резче, чем нужно. Фарфор звякнул, едва не треснув. На работе она улыбалась клиентам, показывала квартиры, говорила привычные слова – хорошая планировка, удобный район, рядом школа. Внутри билось одно – что, если сейчас позвонят? Что, если его нашли?

Коллега Татьяна – рыжая, шумная, всегда знающая про всех все – подошла к обеду с любопытным взглядом.
— Лена, ты какая-то не в себе. Бледная вся. Может, температуру померить?
— Просто устала, — Елена отвела глаза, притворяясь, что изучает документы. — Осень, хандра.
— Да ладно, какая хандра? У тебя же дача продается. Скоро деньги получишь, сможешь отдохнуть как следует.

Дача. Господи, дача. Елена даже не вспомнила про покупателей, про нотариуса, про встречу. Все вылетело из головы. Вечером, когда город погрузился в сумерки, она набрала номер Виктора Борисовича Степанова. Слушала гудки, и сердце колотилось все сильнее. Три, четыре, пять.

— Степанов, — откликнулся усталый голос.
— Витя, это Лена. Лена Морозова.
Пауза.
— Ленка? Господи, сколько лет. Ты как?
— Мне нужна помощь, — выпалила она. — Срочная. Можем встретиться?
Еще одна пауза, более настороженная.
— Конечно. Приезжай в офис. Завтра вечером?
— Сегодня. Сейчас. Если можно.

Степанов не задавал лишних вопросов. Просто сказал «жду» и повесил трубку. Офис располагался в старом здании на улице Гоголя, где когда-то была прокуратура. Елена помнила эти стены, приходила сюда с Григорием, ждала его в коридоре после работы. Теперь тут адвокатские конторы, нотариусы, консультационные фирмы. Кабинет Степанова оказался на третьем этаже, тесный, заставленный шкафами с пыльными томами кодексов. Пахло старой бумагой, кофе и сигаретами.

Виктор Борисович сидел за столом, листал какое-то дело. Когда Елена вошла, он поднял голову и улыбнулся уставшей улыбкой. Степанов постарел. Волосы поседели, морщины углубились, но глаза остались прежними, острыми, цепкими, адвокатскими.
— Садись, Лена. Чай? Кофе?
— Ничего, спасибо.

Елена опустилась на стул, сжимая сумку на коленях.
— Витя, мне нужна твоя помощь. Но сначала выслушай все до конца, а потом скажешь, возьмешься или нет.
Степанов откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди.
— Слушаю.

Елена рассказала. Все. Встречу на дороге, Дениса, его историю, свое решение укрыть его на даче. Говорила быстро, сбивчиво, не встречаясь взглядом. Боялась увидеть в его глазах осуждение. Или, что хуже, жалость.

Когда она замолчала, Степанов долго не отвечал. Смотрел в окно, барабанил пальцами по столешнице.
— Лена, — произнес он наконец. — Ты понимаешь, что это безумие?
— Понимаю.
— Укрывать беглеца — это не просто статья. Это реальный срок. Если его поймают у тебя, тебе дадут от года до двух. Условно не отделаешься.
— Знаю.
— Дети что скажут? Роман в Киеве, конечно, но Вероника.
— Не скажу им, не сейчас. — Елена подняла голову, встретила его взгляд. — Витя, мне нужна помощь. Нужно найти этого Савельева, взять у него показания. Если он скажет правду, Дениса оправдают.

— А если нет? Если нет, он вернется в колонию с дополнительным сроком за побег. А ты — к нему в компанию.
— Я рискну.
Степанов вздохнул. Потер переносицу.
— Гриша был лучшим человеком, которого я знал, — сказал он тихо. — Честным до фанатизма. Порядочным до глупости. Он никогда бы не прошел мимо чужой беды. И раз он выбрал тебя, Лена, значит ты из того же теста. — Он усмехнулся. — Ладно. Помогу. Но если вы оба сядете, я на суде произнесу речь «Я же предупреждал».

Елена выдохнула. Впервые за три дня почувствовала, как немного отпускает железная хватка страха.
— Спасибо, Витя.
— Не благодари раньше времени. Найти умирающего свидетеля — половина дела. Убедить его дать показания, которые суд примет — совсем другая история.

В четверг Степанов поехал в хоспис. Елена ждала звонка весь день, нервничала так, что не могла есть. Клиентам показывала квартиры машинально, говорила одно, думала о другом. Степанов позвонил в восемь вечера.
— Нашел его. Павел Федорович Савельев, хоспис номер два, третий этаж. Завтра еду брать показания.
— Он… Он согласен?
— Не знаю. Но попробую убедить.

Пятница. Степанов приехал в хоспис с диктофоном, камерой и двумя свидетелями — медсестрой Ириной Петровной и заведующей хосписом Людмилой Сергеевной. Процедура должна быть безупречной, иначе показания не примут в суде. Палата Савельева оказалась в конце коридора, маленькая, с одним окном, выходящим на голый двор. Пахла лекарствами, антисептиком и еще чем-то горьким, непереносимым, смертью, наверное.

Павел Федорович лежал на кровати, подключенной к капельнице. Старик высохший, кожа желтоватая, глаза ввалившиеся, но взгляд ясный. Очень ясный, как будто перед концом все лишнее выгорело, осталась только суть.
— Павел Федорович, — Степанов придвинул стул, сел рядом. — Меня зовут Виктор Борисович Степанов, я адвокат. Представляю интересы Дениса Крылова. Мне известно, что вы хотели бы исправить ошибку.

Савельев моргнул медленно. Губы шевельнулись, но голос прорезался не сразу. Тихий, хриплый, как шелест бумаги.
— Крылов. Да, я помню. Помню его глаза в зале суда, когда я давал показания. Он смотрел на меня, как будто не верил. А я говорил и говорил. И врал.
— Почему вы это сделали?
Старик закрыл глаза. Слеза выкатилась из-под век, скатилась по щеке.
— Белкин пришел ко мне. Перед судом. Сказал, если я не дам нужные показания, моя Зина останется без лекарств. У нее рассеянный склероз. Дорогая болезнь. Лекарство стоит больше сорока тысяч в месяц. Фонд оплачивал их по страховке, но если скандал вскроется, договор расторгнут. И Зина умрет без лекарств. Быстро. Мучительно.

— И вы согласились?
— Я испугался. — Савельев открыл глаза, посмотрел на Степанова. — Подумал, Крылов молодой, переживет. Отсидит и выйдет, начнет жизнь заново. А Зина? Ей было шестьдесят три. Она вся моя жизнь. Я не мог ее потерять.
— Но она умерла.
— Через год после суда. — Голос старика дрогнул. — Через год. А я жив до сих пор. Не могу умереть. Господь не берет. Потому что я не искупил. Каждую ночь вижу его глаза. Того парня в зале суда. Он смотрел на меня и не понимал. Как это, близкий человек предает?

— Павел Федорович, я могу записать ваши показания. Официально. С соблюдением всех процедур. Это поможет пересмотреть дело.
— Запишите, — прошептал Савельев. — Прошу вас. Запишите все.

Степанов достал камеру. Медсестра и заведующая встали рядом, свидетели. Камера включилась, красная лампочка замигала.
— Павел Федорович Савельев, шестьдесят восемь лет, бывший старший бухгалтер инвестиционного фонда «Капитал Альянс», — начал Степанов. — Добровольно даете показания по делу Крылова Дениса Валерьевича?