След пропавшего борта: что скрывала кабина вертолета, обнаруженного среди снегов

— Да.
— Расскажите, пожалуйста, что произошло.

И Савельев рассказал. Медленно, с паузами, но четко. Как Белкин вывел деньги через офшорные счета, как подделал подписи, как использовал пароли Крылова, которые тот оставлял на рабочем столе, по простоте душевной. Как потом пришел к Савельеву с угрозами и мольбами. Как Савельев сломался и солгал в суде.
— Крылов не виноват, — закончил старик. — Он честный человек. Работящий. Таких мало. А я загубил ему жизнь. Из-за страха. Из-за трусости. Прости меня, сынок. Если услышишь это когда-нибудь, прости.

Камера выключилась. Степанов протянул старику руку, пожал осторожно. Кости под кожей, как птичьи, хрупкие.
— Спасибо, Павел Федорович. Вы сделали правильное дело.
— Поздно, — прошептал Савельев. — Слишком поздно.
— Не поздно, — возразил Степанов. — Пока вы живы, не поздно.

Выходя, он столкнулся в коридоре с женщиной лет сорока, племянницей Савельева, Ольгой. Она несла пакет с фруктами, лицо усталое, глаза покрасневшие.
— Вы адвокат? — спросила она тихо. — Дядя Паша говорил, что придете.
— Да.
— Он с тех пор плохо спал. — Ольга прижала пакет к груди. — Все твердил, загубил чужую жизнь. Как теперь жить? Я ему говорила. Дядя Паша, ты не виноват, тебя заставили. А он качал головой, нет. Я виноват. Я согласился.
Степанов кивнул.
— Теперь он искупил. Передайте ему. Скажите, что он искупил.

Елена прожила эти дни как в тумане. Работа, дом, звонки детям. Все механически. Внутри рос страх, наматывался, как клубок ниток. В пятницу вечером позвонил Роман.
— Мам, как дела с дачей? Покупатели подтверждают сделку?
Елена замерла. Дача. Покупатели. Нотариус. Господи, она же все забыла.
— Да нет, Рома, сорвалось, — соврала она быстро. — Они нашли другой вариант.
— Жаль. Ты хотела продать.
— Ничего, — она прикрыла глаза. — Может, оно и к лучшему.

Странное чувство облегчения накрыло ее после разговора. Дача осталась. Она не отпустила прошлое. Не предала память.
Суббота. Утро холодное, небо затянуто тучами. Елена собрала продуктовую сумку, хлеб, консервы, овощи, чай. Села в машину. Включила радио. «Усиленный розыск беглого заключенного Крылова Дениса Валерьевича, тридцать четыре года, осужденного за мошенничество в особо крупном размере. Приметы: рост сто восемьдесят пять сантиметров, худощавое телосложение, темные волосы, серые глаза. Просим граждан сообщать о подозрительных лицах по телефону дежурной части».

Елена выключила радио дрожащей рукой. Сердце билось так громко, что казалось, стук слышен даже снаружи. Она тронулась с места. Ехала медленно, каждую встречную машину воспринимая как угрозу. Патруль? Проверка? Сейчас остановят, найдут продукты, спросят, куда везете столько. И она не сможет соврать. Никогда не умела. Но никто не останавливал.

Дача появилась через час. Елена свернула к воротам, въехала во двор и замерла. Из трубы шел дым. Белый, тонкий, поднимающийся к серому небу. Значит, печь топит. Значит, дом живой. Она вышла из машины, поднялась на крыльцо. Дверь открылась раньше, чем она успела постучать.

На пороге стоял Денис. Чисто выбритый, волосы подстрижены, одет в выглаженную рубашку мужа. Лицо все еще худое, но глаза ясные. В них появилась жизнь.
— Елена Григорьевна, — выдохнул он. — Вы приехали.
— Обещала же.

Елена шагнула внутрь и остановилась, как вкопанная. Дом преобразился. Полы вымыты до блеска. Окна чистые, сквозь них льется свет. Печь горит ровно, тепло разливается по комнатам. На кухне на плите стоит кастрюля, от нее идет запах борща, домашнего, настоящего, такого, какой Григорий варил по выходным.
— Что? Что вы сделали? — прошептала Елена.
Денис потер затылок, смущенно.
— Не мог сидеть без дела. Прибрался. Починил крыльцо, доски подгнили. Дрова нарубил из старых запасов в сарае. Борщ сварил, мама научила когда-то. Думал, вы проголодались с дороги.

Елена медленно опустилась на стул. Ноги подкосились. Впервые за восемнадцать лет дом был таким, чистым, теплым, живым. Не музеем памяти. Домом.
— Вы… Зачем?
— Это единственное, что я умею. — Денис присел напротив. — Работать. Заботиться. Мама говорила, хороший человек, тот, кто умеет быть благодарным. Вы мне поверили. Я не могу отплатить словами. Только делами.

Елена смотрела на него, и что-то теплое разливалось в груди.
— У меня новости, — сказала она тихо. — Степанов встретился с Савельевым. Взял показания. Официально, с соблюдением процедуры. Савельев сказал правду. Всю.
Денис застыл.
— Правду?
— Да. Он признался, что Белкин заставил его солгать. Угрожал отнять лекарства для жены. Все записано на видео, есть свидетели. Степанов уже подает ходатайство о пересмотре дела.
— Значит… Значит, есть шанс?
— Есть.

Денис закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Елена протянула руку через стол, коснулась его запястья.
— Савельев просил передать вам, — сказала она мягко. — «Прости меня, сынок».
Денис кивнул, не поднимая головы. Сквозь пальцы проступали слезы, тихие, выжженные, такие, какие льются, когда не осталось сил сдерживаться. Елена сидела рядом и держала его за руку. Не говорила ничего. Просто была. Потому что иногда это важнее всех слов на свете.

Они обедали вместе, впервые за все эти дни. Борщ оказался действительно отличным, густой, наваристый, с той самой правильной кислинкой, которая получается, когда капусту добавляют в нужный момент. Елена не помнила, когда последний раз ела что-то по-настоящему домашнее. После смерти Григория готовила редко, зачем стараться для себя одной. Покупала полуфабрикаты, разогревала, ела без аппетита.

А сейчас ела медленно, наслаждаясь каждой ложкой. И не только вкусом, самим моментом. Тем, что напротив сидит человек, с которым не нужно притворяться. Можно просто быть.
— Расскажите о муже, — попросил Денис, наливая ей чай из старого фарфорового чайника. — О Григории Васильевиче. Если не больно.

Елена обхватила чашку обеими руками, глядя в окно. За стеклом ноябрь раздевал деревья, ветер гонял желтые листья по двору.
— Больно, — призналась она. — Но говорить все равно хочется. Знаете, есть такая боль, которую нужно проговаривать. Чтобы она не застревала внутри камнем.
Денис кивнул молча. Ждал.

— Познакомились мы на танцах, — начала Елена, и голос ее стал мягче, теплее. — В доме культуры, в восемьдесят седьмом. Мне восемнадцать было, работала на швейной фабрике закройщицей. Пришла с подругами. А он там стоял у стенки, высокий такой, неловкий. Смотрел на меня весь вечер, но подойти боялся. Подруга моя, Таня, заметила, говорит, «Лена, там парень на тебя глаз положил». Я смеюсь, пусть смотрит.

Денис улыбнулся.
— А потом он все-таки подошел. Пригласил танцевать. Наступил мне на ногу три раза, извинялся, краснел. Я думала, милый какой, но танцор никудышный. — Елена засмеялась тихо. — Проводил меня домой. Три месяца ходил за мной, как привязанный. Цветы дарил, в кино звал, письма писал. Такие трогательные, неумелые. Я сначала отнекивалась. Думала, рано мне замуж, хочу пожить для себя. А потом поняла, вот он. Мой человек.

— Когда поженились?
— В восемьдесят девятом. Я ему в апреле согласие дала, в мае свадьбу сыграли. За месяц до того, как его в прокуратуру распределили. Он только институт закончил, юридический. — Елена замолчала, вспоминая. — Мы все строили вместе. Квартирка однокомнатная на окраине, мебель по копейке собирали. Потом дети родились, Роман в девяностом, Вероника в девяносто третьем. А в девяносто восьмом Гриша сказал, Лена, надо дачу брать. Детям нужен воздух, природа. Мы денег не имели, но он нашел этот участок, старый дом, запущенный, но можно было восстановить. Два года выплачивали долг прежним хозяевам.

— И восстановили.
— Да. Своими руками. Гриша крышу перекрыл, печь сложил, веранду пристроил. Я обои клеила, шила… Дети росли здесь каждое лето. — Елена замолчала, и в глазах появилась та глубокая, выжженная боль, которую не скроешь. — А в две тысячи седьмом, в феврале, он ехал по вызову на место преступления. Зима была злая, метель. Машину занесло на повороте. Врезался в столб. Умер сразу. Даже не мучился.

— Простите, — прошептал Денис.
— Ничего. — Елена выдохнула дрожаще. — Знаете, что страшнее всего? Я после его смерти будто окаменела. Хоронила, документы оформляла, детей успокаивала, всё механически, будто не я. Потом прошел год, два, пять. Дети выросли, разъехались. Роман в Киеве устроился, Вероника замуж вышла. У них своя жизнь. Они любят меня, конечно. Звонят. На праздники приезжают. Но это долг уже, не близость. А я живу и не чувствую. Работа, дом, сон. И всё. До сегодня.

Она подняла на него глаза и кивнула медленно.
— До сегодня. Вошла в дом и вдруг почувствовала, что он живой. Не из-за чистоты даже. А из-за того, что кто-то здесь был. Заботился. Вложил душу. Поставил варенье на стол. Починил часы с кукушкой, которые давно молчали. — Голос ее дрогнул. — Вы не просто прибрались. Вы вернули дому память. Дали мне разрешение… снова чувствовать.

Денис молчал. Смотрел на нее долго, и в его взгляде было столько понимания, столько тихой благодарности, что Елена поняла, они связаны теперь. Ни словами, ни обязательствами. Чем-то большим. Двое одиноких людей, которые нашли друг в друге то, что искали, сами не зная.

Телефон зазвонил резко, нарушая тишину. Елена вздрогнула, достала из сумки. Степанов.
— Лена, включи громкую связь. Денис должен слышать.
Она нажала кнопку.
— Слушаем, Витя.
— Новости. — Голос адвоката звучал напряженно. — Савельев дал показания. Все записано, официально заверено. Медсестра и заведующая хосписом выступили свидетелями. Показания зарегистрированы в прокуратуре. Я подал ходатайство в областной суд о пересмотре дела по вновь открывшимся обстоятельствам. Процесс запущен.

— Сколько времени?