След пропавшего борта: что скрывала кабина вертолета, обнаруженного среди снегов

— Денис наклонился к телефону, голос хриплый.
— Минимум месяц. Скорее, полтора-два. Суд должен назначить экспертизу видеозаписи, запросить дополнительные материалы дела, вызвать свидетелей. Бюрократия.
— А если Савельев умрет раньше? — Денис побледнел.
— Видеозапись же. Без него в суде…
— Видеозапись, заверенная медицинским учреждением и подписанная свидетелями, это полноценное доказательство. Даже если Павел Федорович умрет, показания останутся в силе. Закон позволяет. — Степанов помолчал. — Но есть другая проблема, Денис. Ты в розыске. Если тебя поймают до решения суда, все усложнится. Добавят срок за побег. Плюс Лену привлекут за укрывательство.

— Тогда я сдамся, — Денис выпрямился. — Сейчас же. Приеду с вами, оформим явку с повинной.
— Погоди. — Степанов говорил быстро, четко. — Есть варианты. Первый, ты сдаешься сразу. Тебя посадят обратно в СИЗО до слушания. Это осложнит мне работу, не смогу с тобой часто видеться, готовить позицию. Второй, прячешься до решения суда. Но риск поимки высокий, и тогда все рухнет. Третий, компромисс. Ты прячешься еще месяц-полтора. Я через связи ускоряю процесс, тороплю экспертизу, запрашиваю приоритетное рассмотрение. Потом ты сдаешься добровольно, с адвокатом, демонстрируя готовность к сотрудничеству. Это смягчит наказание за побег.

— А Елена Григорьевна? — Денис повернулся к ней. — Ее же…
— Меня, — перебила Елена твердо, — не тронут. Скажем, что я не знала, кто ты. Думала, что ты просто паренек, попросивший временно пожить на даче взамен за присмотр за жилищем. Витя, так получится?
— Получится, если Денис подтвердит версию. И если его поймают, не у тебя. — Степанов вздохнул. — Я за третий вариант. Время нужно. Чем больше доказательств я соберу, тем выше шансы на полное оправдание.

Елена посмотрела на Дениса. Он сидел, сжав руки в кулаки, и она видела, он готов сдаться прямо сейчас. Ради нее. Чтобы не подвергать опасности.
— Третий вариант, — сказала она, не отводя взгляда. — Месяц-полтора. Справимся.
— Елена Григорьевна.
— Справимся, — повторила она. — Я буду приезжать каждую субботу. Привозить продукты, новости. А ты держись. И не высовывайся. Ясно?
Денис кивнул медленно.
— Хорошо.
— Тогда работаем. — Степанов на том конце выдохнул. — Лена, позвоню, как будут подвижки. Денис, береги себя. И голову не теряй.

Связь оборвалась. Елена и Денис сидели молча, переваривая услышанное. Потом она встала, начала собирать со стола.
— Оставьте, — Денис поднялся. — Я сам. Вам ехать надо.
— Приеду через неделю, — Елена надела куртку, взяла сумку. — В следующую субботу. Держись. И… Спасибо за борщ.
Денис улыбнулся. Впервые за все время, по-настоящему светло.
— Спасибо вам. За то, что поверили.

Елена шагнула к двери, обернулась. Хотела что-то сказать, но слов не нашлось. Просто кивнула и вышла. Обратная дорога была другой. Не гнетущей, не тяжелой. Елена ехала, и в груди разливалось что-то теплое, непривычное. Радость? Нет, не совсем. Что-то более сложное. Ощущение, что жизнь снова имеет смысл. Что она не просто существует, живет.

Часы на приборной панели показывали пять вечера. Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в густые оранжевые и розовые тона. Красиво. Елена не замечала таких закатов восемнадцать лет. По радио тихо играла музыка, старая песня Квитки Цисык «Где ты теперь». Елена не выключила. Слушала, и слова ложились на душу, как бальзам. Да. Надежда. Она снова есть. В зеркале заднего вида мелькнул поворот на село и исчез.

Дача осталась позади. Но Елена знала, она вернется. Обязательно. Потому что там теперь не просто дом с воспоминаниями. Там человек, которого она спасает. И который, сам того не зная, спасает ее.

В ночь с субботы на воскресенье Павел Федорович Савельев умер во сне. Тихо, без мучений. Племянница Ольга нашла его утром, лицо спокойное, руки сложены на груди. Будто наконец-то отпустил то, что держало его в этом мире. На прикроватной тумбочке лежала записка, написанная дрожащим почерком Денису Крылову. «Прости меня, сынок. Я был трусом. Но теперь сказал правду. Живи».

Степанов получил известие в понедельник. Позвонил Елене.
— Савельев умер. Но показания официально зарегистрированы. Они в силе. Продолжаем работать.
Елена положила трубку и закрыла глаза. «Спасибо, Павел Федорович. За то, что нашли силы. Спасибо за то, что дали шанс».

Шесть утра. Денис просыпался в тот момент, когда за окном еще царила темнота, а сосны за забором едва угадывались черными силуэтами на фоне чуть посветлевшего неба. Привычка из колонии. Там подъем был в 6.00. И тело запомнило этот ритм намертво, вшило его в каждую клетку. Он вставал, застилал постель, делал зарядку, те самые упражнения, которые в камере помогали не сойти с ума от тесноты и безделья. Приседания, отжимания, планка. Тридцать минут, пока не разгонится кровь и не начнет гореть кожа.

Потом спускался вниз, разжигал печь. Огонь в топке загорался неохотно, но Денис научился, сначала мелкая щепа, потом покрупнее, потом поленья. Наблюдать, как разгорается пламя, было медитацией. Маленькое торжество порядка над хаосом. Завтрак, каша на воде, чай без сахара, хлеб. Скромно, но сытно. В колонии он отвык от излишеств, да и здесь не хотелось тратить запасы, которые привозила Елена Григорьевна.

День проходил в работе. Ремонт забора, две секции совсем покосились, нужно укрепить, вбить новые гвозди. Утепление окон на зиму, заткнуть щели паклей, проклеить старыми газетами. Водосток чинить, один желоб отвалился, болтается на последнем гвозде. Все это было не просто благодарностью. Это была терапия. После трех с половиной лет, когда каждый день был одинаковым, бессмысленным, когда ты просто отсиживал время, ожидая, что оно пройдет, здесь на даче, он впервые за годы чувствовал, что его труд имеет смысл. Что он виден, нужен.

Но ночи были другими. Ночи приносили одиночество, густое, обволакивающее, как болотная тина. Телефона нет, интернета нет, телевизора нет. Только радио, старенький приемник из сарая. Денис слушал сводки новостей, и каждый раз, когда диктор упоминал розыск беглого заключенного, сердце проваливалось в пустоту.

Однажды ночью, в середине ноября, он услышал сирену. Далекую, но приближающуюся. Вой полицейских машин, какой бывает, когда ищут преступника. Денис замер. Сидел в темноте на кровати, не дыша, сжимая в руке кочергу, которую притащил из кухни, на всякий случай. Сирена подходила ближе. Сердце колотилось так, что казалось, эхо разносится по всему дому. Он представлял, как сейчас к даче подъедут машины, как высыпят люди с фонарями, как выломают дверь. Как он окажется на полу, прижатый коленом к доскам, с наручниками на запястьях.

А потом сирена стала удаляться. Постепенно, медленно, пока не затихла совсем. Денис сидел еще час, не двигаясь. Рассвело. Он включил радио дрожащими руками. В утренних новостях сообщили, ночью в лесу искали заблудившегося грибника, семьдесят два года, с болезнью Альцгеймера. Нашли к утру живого, замерзшего, но живого. Денис выдохнул и положил голову на колени. Не его искали. На этот раз не его.

Одиночество порождало мысли. Они приходили по ночам, когда за окном выл ветер и трещали старые бревна дома, оседая под тяжестью зимы. Он вспоминал мать. Валентину Ивановну, которая приходила в СИЗО на свидание и плакала так тихо, будто боялась, что ее услышат. Ее руки дрожали, когда она протягивала ему передачу. Домашние пироги, яблоки, носки, которые сама вязала. Она худела на глазах, будто таяла.

В последний раз, когда она приехала, он увидел, что волосы ее стали совсем седыми. А ведь ей было всего пятьдесят восемь. «Денис, я знаю, ты не виноват», — говорила она, держа его руку через решетку. — «Я знаю, сынок. Мы все докажем. Ты выйдешь, и все наладится». Но она не дожила. Инсульт через год после приговора. И он не успел попрощаться.

Вспоминал Алину. Светловолосую, смешливую Алину, которая обещала ждать. Четыре месяца она продержалась. Писала письма, приезжала на свидание, плакала и говорила «Я верю тебе, Дэн. Мы справимся». А потом пришло последнее письмо «Денис, прости. Я не могу. Я не справлюсь. Мне тридцать лет. Я хочу семью, детей. Я не смогу ждать семь лет. Прости».

Он не винил ее. Понимал. Но это не делало боль меньше.
Вспоминал зал суда. Равнодушные лица присяжных, которые смотрели на него, как на предмет обсуждения. Холодный голос судьи, признать виновным. Семь лет лишения свободы. Мать за его спиной, ее сдавленный всхлип. И Савельев в стороне, отводящий глаза.

Одна мысль не давала покоя, а вдруг не сработает. Вдруг суд не поверит видеозаписи. Скажут, Савельев был при смерти, неадекватен, его показания не могут считаться достоверными. И тогда Денис вернется в клетку, но уже с дополнительным сроком за побег. А Елена Григорьевна пострадает из-за него.

Однажды, в особенно тяжелую ночь, он думал уйти. Просто собраться и уйти. Уехать на юг, в Карпаты, раствориться среди туристов, сменить имя, найти работу нелегально. Забыть про суд, про оправдание, про все. Но не мог. Потому что это было бы предательством. Той женщины, которая поверила ему, рискуя собственной свободой. И матери, которая учила «Будь честным, Денис!» Даже если это трудно. Честность – это единственное, что у нас есть.

Елена приезжала каждую субботу. И каждый раз Денис ждал ее, как ждут спасения. Восьмое ноября. Она привезла теплую одежду, новую. Свитер, куртку, штаны. Денис удивился.
— Зачем покупали?