След пропавшего борта: что скрывала кабина вертолета, обнаруженного среди снегов

Она объяснила. Он слушал молча, потом кивнул.

— Я уйду. В лесу есть старая охотничья сторожка, видел в трех километрах. Спрячусь там.
— Нет, — Елена перебила жестко. — Вы замерзнете. Ночью минус пять. Нет.
— Я вас увезу к себе. У меня есть кладовая, небольшая, но можно переждать пару дней.
— Это опаснее. Если меня найдут у вас.
— Не найдут.
Она смотрела на него так решительно, что он не посмел возразить.
— Круглов проверит дачу, ничего не найдет, успокоится. А вы будете в безопасности.

Они собирались быстро, молча. Денис стирал все следы, убрал лишнюю посуду, спрятал одежду в чемодан, выгреб из печи угли, вымыл пол. Дом становился музеем, чистым, но пустым. Ночью ехали в город. Денис лежал на заднем сиденье, укрытый пледом. Елена вела машину, вглядываясь в темноту. Каждая встречная машина казалась патрулем. Каждый светофор ловушкой.

Я схожу с ума, думала она. Везу беглого заключенного к себе домой. Если узнают дети. Если узнают кто угодно. Но отступать было поздно.
Квартира встретила их тишиной. Двухкомнатная хрущевка на третьем этаже, район старой застройки, пятиэтажка с облупившейся штукатуркой. Елена провела Дениса в кладовую, полтора метра на два, без окна, заставленную коробками и старыми вещами. Принесла матрас, одеяло, подушку. Денис сидел на полу, обхватив голову руками.

— Простите, — прошептал он. — Простите, что втягиваю вас в это. Вы могли просто проехать мимо тогда, на трассе. А теперь…
Елена опустилась рядом с ним на пол, положила руку на плечо.
— Перестаньте. — Голос ее был твердым. — Мы вместе в этом. И мы пройдем через это. Слышите? Вместе.
Он поднял голову, посмотрел на нее и кивнул медленно.

Утром Елена встретила Круглова на даче. Он осмотрел дом, сарай, двор. Все было безупречно чисто, никаких следов постороннего присутствия.
— Извините за беспокойство, — сказал он, надевая фуражку. — Просто процедура. Понимаете, время такое.
— Понимаю. — Елена улыбнулась натянуто. — Всего хорошего.
Он уехал. Она стояла, глядя вслед машине, и только когда та скрылась за поворотом, позволила себе выдохнуть.

Звонок Степанову.
— Все чисто. Что дальше?
— Экспертиза завершена. Видео признано подлинным. Слушание назначено на третье декабря. Через десять дней Лена. Осталось десять дней.
Елена закрыла глаза. Десять дней. Они справятся. Они должны справиться.

Кладовая стала для Дениса чем-то вроде добровольной камеры. Меньше, теснее, темнее, чем та, откуда он сбежал месяц назад. Четыре квадратных метра без окна, только узкая щель под дверью пропускала свет из коридора. Воздух стоял спертый, пахло старыми вещами и пылью. Он сидел на матрасе, прислонившись спиной к стене и слушал звуки чужой жизни за дверью.

Голос Елены Григорьевны по телефону. Деловитый, натянутый, веселый. «Да, конечно, покажу квартиру завтра в два часа. Хорошая планировка, свежий ремонт». Звук чайника на кухне. Шаги. Телевизор включается. Вечерние новости. Голос диктора сливается в монотонное бормотание. Потом тишина. Только тиканье часов где-то в комнате. Мерное, бесконечное, отсчитывающее время до суда.

Денис выходил только ночью, когда Елена проверяла, что соседи спят. Тонкие стены хрущевки пропускали каждый звук. Справа кто-то храпел, слева включали телевизор до полуночи. Он крался в туалет, на кухню, пил воду, возвращался обратно в свою нору. Ощущение было странное, раздваивающее, будто он призрак, который существует параллельно с живыми, но не принадлежит их миру.

В темноте мысли становились липкими, обволакивающими. Денис думал о матери, о том, как она ждала его писем из колонии. Читала их вслух, сидя на кухне одна и плакала, пряча лицо в ладони. Он знал это. Сокамерник рассказывал, что видел похожую женщину на автобусной остановке, она держала письмо и всхлипывала. Говорила кому-то по телефону, мой Денис не виноват, я знаю, он не виноват. А потом добавила, но кто мне поверит? Никто не поверил. И она умерла с этим знанием.

Днем, когда в щель под дверью проникал дневной свет, Денис находил среди коробок старые вещи. Фотоальбомы, завернутые в газету. Стопка писем, перевязанных выцветшей ленточкой. Он взял одно письмо, бумага пожелтела, чернила поблекли, но почерк был аккуратным, старательным. «Лена, милая моя! Служба идет своим чередом, ничего особенного. Скучаю невыносимо. Каждый вечер смотрю на твою фотографию и думаю, как же мне повезло, что ты согласилась ждать меня. Я вернусь, и мы построим нашу жизнь. Такую, о какой мечтали. Дом, дети, сад. Все, что нужно для счастья. Целую. Твой Гриша».

Денис сложил письмо обратно, осторожно, будто боялся повредить чужую святыню. Понял вдруг с пронзительной ясностью, Елена Григорьевна потеряла не просто мужа. Она потеряла целый мир, который они строили вдвоем. И вот уже восемнадцать лет живет в руинах этого мира, не в силах не восстановить его, не уйти окончательно.

Елена держалась из последних сил. На работе Татьяна смотрела на нее с нескрываемой тревогой.
— Лена, ты вся исхудала. Под глазами синяки. Может правда к врачу? Или хоть отдохни пару дней.
— Проблемы с дачей, — отвечала Елена машинально, не встречаясь взглядом. — Трубы текут, ремонт нужен срочный. Подрядчики морочат голову.
— А сама-то ты справишься? Может, Роман поможет?
— Справлюсь.

Но она не справлялась. Внутри нарастало напряжение, сжимало виски, не давало спать. Каждый телефонный звонок отзывался в груди ледяным уколом. Каждый шорох за окном казался шагами полиции. Она просыпалась по ночам в холодном поту с мыслью, что если сейчас придут? Что если кто-то донес?

В понедельник позвонил Роман.
— Мам, мы с Верой думаем приехать в эти выходные. Давно не виделись. Внуков привезем, Даша спрашивает про бабушку.
Елена почувствовала, как внутри все сжимается в тугой узел.
— Нет, Ромочка, не надо. Я. Я, кажется, заболеваю. Грипп начинается. Не хочу детей заразить.
Пауза на том конце. Потом голос Романа, настороженный.
— Мам, у тебя что-то случилось? Ты последнее время какая-то странная. Голос другой. Может, что-то не так?
— Все хорошо, сынок. Просто устала. Осень, знаешь, депрессивное время.
— Ладно, — Роман не звучал убежденным. — Но если что, звони. Сразу.

Она положила трубку и закрыла лицо руками. Если дети приедут, они обнаружат Дениса. Если он выйдет из кладовой ночью, его могут услышать соседи. Если кто-то донесет, ее посадят. Если суд не оправдает. Мысли крутились по кругу, изматывающие, бесконечные.

Ночь с понедельника на вторник Елена не спала. Сидела на кухне в темноте, обхватив руками кружку со стывшим чаем. Где-то в аптечке лежали успокоительные капли, но она не пошла за ними. Хотелось просто сидеть и ни о чем не думать. Дверь кладовой тихо приоткрылась. Денис вышел, прикрывая глаза от света фонаря за окном. Увидел ее, замер на пороге кухни.
— Не спите?