След пропавшего борта: что скрывала кабина вертолета, обнаруженного среди снегов

— Не спится, — Елена подняла голову. Лицо ее осунулось, глаза ввалились. — Садитесь.
Он сел напротив. Между ними старый кухонный стол, исцарапанный, видевший десятки семейных ужинов. Молчали долго.

— Елена Григорьевна, — заговорил Денис наконец, и голос его звучал устало, но твердо. — Вам нужно остановиться. Отпустить меня. Я сам сдамся. Скажу, что заставил вас силой, что угрожал. Вы не должны страдать из-за меня.
Елена смотрела на него долго, и в глазах ее блестели слезы, которые она всю неделю не давала себе пролить.
— Вы не понимаете, — сказала она. — Я не страдаю. Я живу. Впервые за восемнадцать лет я чувствую, что делаю что-то важное. Что моя жизнь имеет смысл. — Голос дрогнул, едва не сорвался. — После смерти Гриши я существовала. Ходила на работу, улыбалась клиентам, звонила детям, покупала продукты, ложилась спать. Все механически. Будто кто-то другой управлял моим телом, а я смотрела со стороны. Я не чувствовала ни радости, ни боли, ничего. Пустота. Сплошная пустота.

Денис молчал, не отрывая взгляда.
— А потом, — продолжала Елена, вытирая слезы тыльной стороной ладони, — я встретила вас на той дороге. И вдруг почувствовала. Страх, да, он был. Но еще и жизнь. Ощущение, что я могу что-то изменить, спасти, помочь. Что я не просто доживаю свой век. И если я сейчас отступлю, если отпущу вас, я снова стану той пустой женщиной. А я не хочу. Не могу.

Тишина легла между ними, но не тягостная, а какая-то теплая, понимающая. Денис протянул руку через стол. Елена посмотрела на нее, шрамы на запястьях, мозоли на ладони, пальцы, исцарапанные работой. Взяла ее своей, осторожно, бережно. Они сидели так, держась за руки в темноте, и не нужно было слов. Просто двое одиноких людей, которые нашли друг в друге то, что искали всю жизнь, сами того не зная. Спасение. Смысл. Причину не сдаваться.

Утром во вторник позвонил Степанов. Голос звучал напряженно, но с оттенком торжества.
— Лена, новость. Белкин пытается сбежать.
— Что?
— Мой источник в прокуратуре сообщил, он купил билеты в Дубай на четвертое декабря. На следующий день после суда. Значит, понимает, что дело проиграно. Я подал ходатайство о запрете выезда. Его должны задержать в аэропорту, если попытается улететь.
Елена закрыла глаза, выдохнула.
— Это хорошо?
— Это отлично. Показывает его виновность лучше любых доказательств. Невиновные не бегут.

В среду вечером к Елене пришел Степанов. Впервые увидел Дениса лично, до этого знал только по фотографиям из дела. Оценивающе осмотрел, худой, изможденный, но взгляд твердый.
— Хорошо. Ты держишься молодцом, парень, — сказал адвокат, снимая куртку. — Завтра суд. Нужно сдаваться сегодня. Явка с повинной смягчит обвинение в побеге. Утром отведу тебя в прокуратуру, оформим все официально. Посадят в СИЗО до слушания, но это формальность.
— А Елена Григорьевна? — Денис посмотрел на нее. — Ее арестуют за укрывательство?
Степанов вздохнул.
— Постараемся избежать. Скажем, что она не знала, кто ты. Думала, что просто помогает парнишке пережить холода. Но риск есть.
— Я готова, — Елена выпрямилась. — Пусть арестуют, если нужно. Главное, чтобы Дениса оправдали.
Степанов посмотрел на нее долго.
— Гриша гордился бы тобой, — сказал тихо. — Ты такая же упрямая праведница, как он.

Утро четверга. Второе декабря. Елена проводила Дениса у подъезда. Степанов ждал в машине, давая им минуту наедине. Они стояли напротив друг друга, он в старой куртке, которую она купила месяц назад, она в пальто, которое давно не носила. Ветер трепал им волосы, приносил запах снега.
— Держитесь, — Елена обняла его. Крепко, долго, будто боялась отпустить. — Все будет хорошо. Я знаю. Чувствую.
Денис прижал ее к себе, уткнулся лицом в плечо.
— Спасибо, — прошептал. — За все. Если что-то пойдет не так. Знаете, я никогда не забуду.
— Все пойдет так. — Она отстранилась, посмотрела ему в глаза. — Верьте.

Он кивнул, сел в машину. Елена стояла у подъезда, пока машина не скрылась за поворотом. Только тогда позволила себе заплакать, тихо, навзрыд, обхватив себя руками.
Прокуратура встретила Дениса равнодушно. Протокол, подписи, печати. Крылов Денис Валерьевич, явка с повинной по факту побега из мест лишения свободы, статья триста девяносто три Уголовного кодекса Украины. Холодные процессуальные слова, за которыми скрывалась человеческая судьба.

Его перевели в СИЗО номер один. Знакомый двор, знакомые стены, знакомый запах, плесень, хлорка, пот. Камера та же, где он сидел три с половиной года назад. Трехъярусные нары, стол, прикрученный к полу, умывальник с ржавой водой. Сокамерники подняли головы. Один узнал.
— Крылов? Ты чего вернулся? Поймали?
— Нет. — Денис сел на нижнюю нару, ту самую, что занимал раньше. — Сам пришел.
— С ума сошел?
— Завтра суд. Меня оправдают.
Пауза. Потом хохот, недоверчивый, жестокий.
— Да ты совсем крышей поехал. Никого не оправдывают. Это не кино.

Денис молчал. Лег на спину, сложил руки на груди, смотрел в потолок. Где-то там, за этими стенами, в городе жила Елена Григорьевна. Ждала. Верила. Он тоже верил. Потому что, если не верить, зачем тогда все это было?

Вечером к Елене пришел Круглов. Участковый, в форме, с протоколом в руках. Она впустила его, сердце колотилось, но держалась спокойно.
— Елена Григорьевна, мне нужно взять у вас показания. — Круглов сел за стол, достал ручку. — Вы укрывали беглого заключенного Крылова Дениса Валерьевича с двадцать восьмого октября по второе декабря. Это подпадает под статью триста девяносто шесть Уголовного кодекса «Укрывательство преступления». Объясните, пожалуйста, обстоятельства.

Елена рассказала все. Не оправдывалась, не врала. Как встретила Дениса на дороге, как поверила, как решила помочь. Говорила спокойно, глядя Круглову в глаза. Он записывал молча. Когда она закончила, долго сидел, глядя в протокол. Потом закрыл его, убрал ручку.
— Понимаете, Елена Григорьевна, — сказал он медленно, — формально я должен возбудить дело. «Укрывательство» — это статья реальная. Но. — Он помолчал. — Я прочитал материалы дела Крылова. Там много нестыковок. Экспертиза сомнительная, свидетель один, и тот умер, изменив показания. Если завтра суд оправдает Крылова, вопрос об укрывательстве отпадет сам собой. Потому что вы помогали не преступнику, а невиновному человеку. А это не преступление.

Елена выдохнула.
— То есть?
— То есть я подожду решение суда. — Круглов встал, надел фуражку. — Знаете, мой отец тоже сидел. Невиновно. По доносу соседа, который хотел отжать нашу квартиру. Отсидел пять лет. Вышел сломленным. Умер через год после освобождения. Мать до конца жизни плакала. Никто не поверил. Никто. — Он посмотрел на Елену. — Так что я понимаю, зачем вы это сделали. И не осуждаю.

Когда он ушел, Елена опустилась на стул и долго сидела неподвижно. Слезы текли по щекам, но она не вытирала их. Просто плакала от облегчения, от страха, от надежды.

Ночь перед судом была самой долгой в ее жизни. Елена не ложилась. Сидела на диване, перебирала старые фотографии. Свадьба восемьдесят девятого. Григорий в костюме, она в белом платье, оба смеются. Дети маленькие, Роман с самокатом, Вероника с косичками. Дача, которую они строили вместе. Григорий на крыше вбивает гвозди, машет ей рукой.

— Гриша, — прошептала Елена в пустоту, — что бы ты сказал. Одобрил бы меня.
И вдруг совсем отчетливо услышала его голос. Не наяву, конечно, память, воспоминания, но такое живое, будто он стоит рядом. «Лена, всегда делай то, что считаешь правильным. Даже если все против. Даже если страшно. Потому что совесть, это единственное, с чем нам придется жить до конца».
Она улыбнулась сквозь слезы.
— Спасибо, милый. Я сделала. Я сделала то, что считала правильным.

Утро третьего декабря. Елена встала в шесть утра, хотя не спала ни минуты. Умылась холодной водой, надела строгий костюм, тот самый, что носила на похороны мужа. Единственный, официальный. Посмотрела на себя в зеркало, худое лицо, тени под глазами, седые пряди в волосах. Пятьдесят шесть лет. Целая жизнь прожита. И вот сегодня начнется новое. Или закончится все.

Кофе она пила стоя, не чувствуя вкуса. Телефон лежал на столе, экран светился. Восемь двадцать. Зазвонил телефон. Роман.
— Мам, ты как?