След пропавшего борта: что скрывала кабина вертолета, обнаруженного среди снегов

Голос вчера был странный, я волнуюсь.
— Все хорошо, Ромочка. — Елена сглотнула комок в горле. — Просто устала. Люблю тебя, сынок.
— И я тебя люблю, мам. Береги себя.

Она положила трубку и вдруг поняла, это могли быть последние слова на свободе. Если суд не оправдает Дениса, если ее арестуют за укрывательство, она не увидит детей, внуков, не услышит их голоса, неизвестно сколько. Но страха не было. Была тихая решимость. Елена надела пальто, взяла сумку, вышла из дома. Суд ждал. И она шла туда, держа голову высоко. Потому что сделала то, что должна была сделать. И ни о чем не жалела.

Елена пришла к зданию областного суда за час до начала заседания. Декабрьское утро было морозным, небо высокое и чистое, солнце слепило глаза, отражаясь от снега. Она поднималась по ступеням медленно, чувствуя, как каждый шаг отдается в висках. Внутри все сжалось в тугой комок. Страх, надежда, молитва.

В вестибюле было тепло, людно. Адвокаты в строгих костюмах, свидетели, журналисты с камерами. Елена увидела Степанова, он стоял у окна с папками в руках, разговаривал с кем-то по телефону. Заметив ее, кивнул, закончил разговор, подошел.
— Держись, Лена. Все будет хорошо.
— А если нет?
— Тогда мы будем апеллировать. Но это не случится. Я верю.

Рядом с ним стояла женщина лет сорока, племянница Савельева, Ольга. Она робко улыбнулась Елене.
— Я пришла поддержать. Дядя Паша перед смертью просил, если будет суд, передайте, что он верит в справедливость.
Елена хотела ответить, но вдруг услышала знакомые голоса. Обернулась и замерла. Роман и Вероника шли через вестибюль, Роман в строгом костюме, Вероника в пальто, глаза красные. Они увидели мать и ускорили шаг.
— Дети? — Елена не верила своим глазам. — Вы зачем здесь?

Роман остановился перед ней, посмотрел в глаза.
— Мам, ты думала, мы не поймем? Вероника вчера случайно услышала твой разговор со Степановым. Ты забыла выключить громкую связь. — Он помолчал. — Мы все знаем.
— Я не хотела. — Начала Елена, но голос сорвался.
Вероника шагнула вперед, обняла мать крепко.
— Мама, ты сделала правильно. Мы гордимся тобой. — Она отстранилась, посмотрела сквозь слезы. — Ты всегда учила нас быть честными, помогать тем, кто в беде. И ты сама так поступила.

Роман неловко обнял мать через плечо, что-то пробормотал. Елена прижалась к детям и заплакала, впервые за много лет открыто, при них не стыдясь слез. Все годы после смерти Григория она держалась, была сильной, не показывала слабости. А сейчас плакала, и это было облегчением, освобождением.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что вы здесь.

В зал судебных заседаний вошли все вместе. Елена села между детьми, Степанов устроился за столом защиты, разложил документы. Журналисты заняли задние ряды, дело стало резонансным после статьи в местной газете «Невиновный за решеткой. История Дениса Крылова».

В десять ноль-ноль ввели Дениса. Он шел под конвоем в тюремной робе, которая висела на нем мешком. Бледный, худой, скулы резко выступали на лице. Но держался прямо, голову не опустил. Их взгляды встретились через зал. Елена кивнула едва заметно. Он кивнул в ответ. Все было сказано без слов. Дениса усадили в клетку для подсудимых, металлическая решетка, стул, прикрученный к полу. Он сложил руки на коленях и смотрел перед собой, не мигая.

Вошла судья, женщина лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой и строгим лицом. Лариса Сергеевна Данилова. Елена знала о ней от Степанова. Жесткая, но справедливая, не терпит давления и подтасовок.
— Прошу всех встать! Суд идет!
Прокурор поднялся. Данилова села за высокое кресло, надела очки, открыла дело.
— Слушается дело по ходатайству о пересмотре приговора в отношении Крылова Дениса Валерьевича по вновь открывшимся обстоятельствам. — Голос сухой, процедурный. — Слово обвинению.

Прокурор поднялся, молодой, лет тридцати, с амбициозным блеском в глазах. Таких Елена видела, для них дело — ступенька в карьере, не больше.
— Ваша честь! — Начал он уверенно. — Показания умершего Савельева не могут быть проверены перекрестным допросом. Их достоверность вызывает сомнения. Свидетель находился в терминальной стадии заболевания, мог быть неадекватен. Кроме того, побег Крылова из мест лишения свободы усугубляет его вину и свидетельствует о сознании своей виновности. Прошу оставить приговор без изменений!

Степанов встал. Включил проектор, на экране появилось изображение.
— Ваша честь! Позвольте представить доказательство! — Он нажал кнопку.
Заиграло видео: Савельев в больничной палате, худой, желтоватый, но с ясным взглядом.
— Это видеозапись показаний Павла Федоровича Савельева, данных за две недели до смерти. Экспертиза подтвердила подлинность записи, отсутствие монтажа. Свидетелями выступили медсестра и заведующая хосписом. Савельев был в здравом уме, что подтверждается медицинскими документами.

На экране Савельев говорил хриплым голосом.
«Белкин заставил меня солгать. Угрожал, что моя жена останется без лекарств. Я испугался. Крылов не виноват. Прости меня, сынок».
В зале воцарилась тишина. Только слышалось тихое дыхание и скрип стульев.

Степанов продолжал методично, раскладывая карты.
— Банковские выписки показывают, что операции проводились с IP-адресов, к которым Крылов не имел доступа. Он в это время был в отпуске, есть документальные подтверждения. Новая почерковедческая экспертиза, проведенная независимым экспертом, установила: подпись на документах принадлежит не Крылову. — Он сделал паузу, оглядел зал. — И ваша честь, у меня есть новый свидетель. Олег Тимурович Казаков, бывший IT-специалист фонда «Капитал-Альянс».

Дверь открылась. Вошел мужчина лет сорока, невысокий, в очках, нервный. Сел на место свидетеля, положил руку на Конституцию.
— Клянусь говорить правду, и только правду.
— Расскажите суду, что вы знаете, — попросил Степанов.
Казаков сглотнул, заговорил, сначала неуверенно, потом все тверже.
— Я работал IT-специалистом в фонде. В две тысячи двадцать первом году восстанавливал сервер после сбоя. Нашел удаленные файлы, логи транзакций. Они показывали, что операции по выводу денег проводились с компьютера Белкина, а не Крылова. Я пришел к Аркадию Львовичу, показал. Он. Он предложил мне деньги. Двести тысяч гривен за молчание.

— И вы согласились?