Случайный свидетель: как путь домой обернулся для уволенного врача сложнейшим испытанием

Рассвет пробивался сквозь тонкие кухонные занавески мутным пепельным светом. В комнате пахло аптечной камфорой, влажной шерстью пледа и остывшим чаем. За окном тяжело, с металлическим лязгом прополз первый утренний трамвай, заставив мелко задребезжать оконные стекла.

Антон сидел в глубоком кресле, вытянув затекшие ноги. За ночь он не сомкнул век ни на минуту. Мышцы спины задеревенели, шею ломило от неудобной позы, а в висках ритмично отдавалась тупая, пульсирующая боль. Он механически следил за тем, как последняя прозрачная капля раствора медленно скатывается по пластиковой трубке капельницы.

Девушка на диване глубоко, прерывисто вздохнула. Тонкие пальцы, безвольно лежавшие поверх одеяла, едва заметно дрогнули, сминая колючую ткань. Антон мгновенно подался вперед, профессиональным движением перекрыл клапан системы и аккуратно извлек иглу из вены, прижав к месту прокола ватный тампон.

Ее ресницы дрогнули. Она открыла глаза, сначала бессмысленно глядя в белый потолок, затем медленно, с видимым усилием, переводя взгляд на незнакомую обстановку: потертые корешки медицинских справочников на полках, старый торшер с бахромой и, наконец, на мужчину, сидящего рядом.

— Где… — ее голос прозвучал как сухой шелест осенних листьев. Она попыталась приподняться, но тут же бессильно откинулась на подушку, тяжело дыша.

— Лежите, резкие движения сейчас ни к чему. — Голос Антона был ровным, успокаивающим, с теми самыми бархатными интонациями, которые безотказно действовали на паникующих пациентов в кардиологии. — Вы в безопасности. Я врач.

Он налил из графина воду в граненый стакан, приподнял ее голову, подложив свою широкую ладонь под затылок. Девушка жадно сделала несколько мелких глотков. Влага смочила пересохшие губы, возвращая лицу осмысленное выражение.

— Вода отдает металлом, — слабо произнесла она, отстраняясь от стакана.

— Это последствия интоксикации. У вас в крови убойная доза снотворного, смешанного с чем-то еще, плюс сильное переохлаждение, — Антон поставил стакан на столик. — Если бы я не оказался вчера вечером возле заброшенных дач у старого переезда, к утру мы бы с вами уже не разговаривали.

Взгляд девушки внезапно сфокусировался. Зрачки расширились, в них мелькнул осознанный липкий страх. Она судорожно втянула воздух, комкая пальцами край одеяла.

— Подвал, земляной пол… — она заговорила быстрее, глотая окончания слов. — Они вытащили меня из машины. Я слышала их голоса сквозь сон, но не могла пошевелиться. Тело словно налили свинцом. Артур и Жанна. Они решили, что я замерзну.

— Дышите глубже. — Антон мягко, но уверенно накрыл ее дрожащие кисти своими теплыми руками. — Сейчас их здесь нет, дверь заперта. Вам нужно успокоиться, иначе тахикардия сведет на нет всю ночную терапию. Как ваше имя?

Она сделала глубокий вдох, зажмурилась на секунду, собирая волю в кулак. Когда она снова открыла глаза, в них вместо паники появилось холодное профессиональное спокойствие. Этот контраст между физической слабостью и внутренней твердостью поразил Антона.

— Ксения. Ксения Андреевна Соболева. Я частный нотариус из столицы, — она говорила с расстановкой, словно диктовала протокол. — Будьте столь любезны, дайте мне мой телефон. Мне необходимо связаться с правоохранительными органами.

— Боюсь, это невозможно, Ксения Андреевна, — Антон грустно усмехнулся, убирая пустую стойку от капельницы. — При вас не было ни телефона, ни сумки, только пальто. Видимо, ваши знакомые позаботились о том, чтобы вы не смогли позвать на помощь, даже если бы очнулись.

Ксения прикрыла глаза рукой, массируя виски.

— Разумеется. Они забрали папку с документами, это логично, — пробормотала она больше для себя, чем для него. Затем внимательно посмотрела на Антона. В утреннем свете она видела высокого, рано поседевшего мужчину в мятой фланелевой рубашке. В его фигуре читалась тяжелая, свинцовая подавленность, которую не мог скрыть даже профессиональный врачебный тон. — Вы сказали, что вы врач, но мы не в больнице. Почему вы привезли меня к себе домой?

Антон отвернулся к окну. Там, в серой мартовской хмари, просыпался Белоозерск. Город, в котором он вчера потерял все. Вопрос нотариуса ударил по свежей, еще кровоточащей ране.

— Вчера днем меня уволили из клиники, — произнес он, глядя на голые ветви тополя, бьющиеся о стекло на ветру. — Обвинили во взяточничестве, подбросив деньги в мой кабинет. А вечером от меня ушла жена. Если бы я привез вас в приемный покой, мне пришлось бы объяснять дежурному наряду полиции, откуда взялась девушка с отравлением. В моем нынешнем положении это означало бы немедленный арест до выяснения обстоятельств. Я не мог так рисковать. Но и бросить вас там не имел права. Я оказал помощь на дому, у меня есть нужные препараты.

Ксения слушала его молча. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Но во взгляде появилось нечто похожее на глубокое, искреннее уважение. Она понимала законы этого мира. Человек, которого только что разжевали и выплюнули обстоятельства, рискнул собственной свободой ради спасения незнакомки.

— Я премного вам благодарна, — тихо сказала она. — Вы спасли мне жизнь, хотя сами находитесь в отчаянном положении. Я юрист и смогу помочь вам с незаконным увольнением. Но сначала мне нужно завершить дело, ради которого я приехала в этот город и из-за которого меня попытались устранить.

Антон прошел на кухню, поставил на плиту старый эмалированный чайник. Щелкнула искра пьезорозжига, голубой венчик пламени охватил металлическое дно.

— Кто эти Артур и Жанна? И зачем столичному нотариусу понадобилось ехать в Белоозерск? — крикнул он из кухни, доставая с полки две керамические чашки.

— Месяц назад ко мне обратился клиент. — Голос Ксении звучал громче, она явно собиралась с силами. — Очень пожилой и тяжелобольной человек. Лев Исакович Гутман. Долгие годы он жил за границей и владел крупной фармацевтической компанией. Сколотил огромное состояние. Но недавно врачи диагностировали у него неоперабельную опухоль. Срок — считанные недели. Он срочно вернулся на родину и лег в столичный хоспис.

Чайник зашумел, выпуская из носика густую струю горячего пара. Антон заварил крепкий черный чай и вернулся в гостиную, неся две дымящиеся чашки. Тепло от керамики приятно согревало озябшие ладони. Он передал одну чашку Ксении.

— И он захотел составить завещание? — спросил Антон, усаживаясь обратно в кресло. — А Артур и Жанна — его наследники, которых обделили?

Антон сделал глоток чая. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу. Он слушал внимательно, но эта столичная детективная история казалась ему бесконечно далекой от его собственных проблем с коммуналкой, безработицей и предательством Елены.

— Этот человек, которого я ищу, — продолжила Ксения, глядя прямо в глаза Антону, — живет здесь, в Белоозерске. Я приехала, чтобы найти его, уведомить о последней воле Льва Исаковича и отвезти в столицу. Артур и Жанна увязались за мной. Они предложили встретиться и обсудить компромисс, заказали столик в ресторане на трассе. Я проявила непростительную беспечность, выпив предложенный ими кофе. Остальное вы знаете.

— И как зовут этого наследника? — Антон потер переносицу, чувствуя, как накатывает волна чугунной усталости. — Я знаю в этом городе многих, возможно, смогу подсказать адрес.

Ксения медленно поставила чашку на край стола. В комнате повисла густая звенящая тишина, нарушаемая лишь глухим тиканьем настенных часов.

— Его зовут Антон Ильич Миронов, — произнесла она. — Сын ученого-кардиолога Ильи Миронова.

Воздух в легких Антона внезапно закончился. Чай в его чашке дрогнул, едва не выплеснувшись на брюки. Он замер, не в силах оторвать взгляд от бледного лица нотариуса. Слова ударили его с такой силой, словно прямо в груди разорвался артиллерийский снаряд. Воспоминания, которые он долгие годы прятал на самом дне памяти, вырвались наружу мутным потоком. Скрип тормозов черной служебной машины у их подъезда в 1976 году. Заплаканное, постаревшее за одну ночь лицо матери. Глухие шепотки соседей по коммуналке: «Посадили Илью», «Враг народа», «Донос написали». И бесконечная, грызущая нужда, преследовавшая их семью десятилетиями. Отец так и не вернулся из лагерей, сгинув в безымянной могиле.

— Вы только что назвали мое имя, но это, видимо, ошибка. — Голос Антона сорвался на хрип. Он резко поставил чашку на стол, расплескав бурые капли по скатерти. — Мой отец был честным человеком. Он не имел никаких общих дел с миллионерами и эмигрантами.

— Лев Исакович не просто знал вашего отца. — Ксения подалась вперед, ее глаза блестели от напряжения. — В 70-е годы они работали в одном научно-исследовательском институте. Ваш отец разработал уникальную методику кардиохирургического вмешательства. Это был прорыв. А Лев Исакович? Он испугался, что останется в тени. И он написал донос. Анонимку, обвинявшую вашего отца в антигосударственной деятельности и краже препаратов.

Бурое пятно от пролитого чая медленно расползалось по плотной ткани скатерти, впитываясь в ее волокна. Антон смотрел на эту темную кляксу, не моргая. В ушах стоял монотонный гул. Слова нотариуса пробили брешь в глухой стене, которой он долгие годы отгораживался от прошлого. В одно мгновение перед глазами всплыли картины из далекого детства. Мама, возвращающаяся поздно ночью с мытья полов на заводе, ее распухшие и покрасневшие от ледяной воды и едкой соды руки; пустой стул во главе стола на каждый Новый год; и постоянное грызущее чувство стыда, когда соседские мальчишки кричали ему вслед обидные слова. Его лишили не просто отца — его лишили опоры, превратив жизнь семьи в бесконечную борьбу за выживание.

Антон резко поднялся, отшвырнув стул. Ножки с противным скрежетом проехались по старому линолеуму. Он подошел к окну и прижался горячим лбом к влажному холодному стеклу. Морозный сквозняк едва ощутимо потянул из щели в раме, холодя разгоряченную кожу.

— Вы предлагаете мне принять наследство от Иуды? — голос Антона звучал глухо, почти угрожающе. Он не оборачивался, глядя на пустую заснеженную улицу. — Вы приехали за тридевять земель, чтобы вручить мне деньги человека, который уничтожил моего отца? Который построил свою империю на чужих костях и украденных идеях?

Ксения осторожно поставила чашку на стол. Она чувствовала, как дрожит от слабости каждый мускул в теле, но заставила себя сесть прямее.

— Я приехала выполнить волю умирающего, Антон Ильич. — Ее тон оставался ровным, лишенным излишней эмоциональности, что странным образом отрезвляло. — Лев Исакович не покупает индульгенцию. Он прекрасно понимает, что прощения ему нет. Но он запатентовал разработки Ильи Миронова под своим именем за границей. Именно эти труды принесли ему первые миллионы. Эти деньги, по сути и по совести, принадлежат вашей семье…