Случайный свидетель: как путь домой обернулся для уволенного врача сложнейшим испытанием

Резкий дребезжащий звонок в дверь распорол тишину квартиры, заставив Антона вздрогнуть. Риэлтор обещал приехать только к вечеру. Врач медленно прошел в прихожую, повернул металлический барашек замка и распахнул дверь. На пороге стояла Елена. От нее пахло холодной уличной сыростью и тяжелыми удушливыми французскими духами, которые сейчас казались попыткой замаскировать запах дешевого табака. Черты ее лица заострились, утратив прежнюю холеную мягкость, а в уголках губ залегли две глубокие горькие складки. Светлый плащ на плечах потемнел от дождя.

— Здравствуй! — ее голос прозвучал неестественно высоко, сорвавшись на последних гласных. Она переступила с ноги на ногу, словно ожидая, что Антон немедленно захлопнет дверь перед ее носом.

— Проходи, раз пришла, — ровно ответил он, отступая вглубь прихожей. В его тоне не было ни злорадства, ни гнева — только глухая, выгоревшая дотла пустота.

Елена нерешительно шагнула через порог, но разуваться не стала. Она окинула взглядом пустые углы, снятые со стен картины, стопки перевязанных шпагатом книг. Город был слишком мал, чтобы утаить возвращение Антона в статусе владельца международной медицинской империи. Слухи разлетелись быстрее степного пожара, обрастая фантастическими подробностями. И Антон прекрасно понимал истинную причину ее визита.

— Здесь стало так глухо. — Она нервно повела плечами, обхватывая себя руками, словно пытаясь согреться. — Батареи совсем ледяные. Ты так и не вызвал сантехника из ЖЭКа. Помнишь, я просила тебя еще зимой.

— Отопительный сезон закончился, Лена. — Антон прислонился плечом к дверному косяку, внимательно наблюдая за бывшей женой. — Трубы остыли. Вода по ним больше не течет.

В этом коротком обмене репликами скрывалась вся пропасть между ними. Она говорила о потерянном комфорте, намекая на то, что готова вернуться и навести уют. Он отвечал ей законами физики, подразумевая, что тепло в их семье исчезло навсегда и никакие внешние ремонты этот механизм уже не запустят.

Елена судорожно вздохнула, опуская взгляд. Она расстегнула тугую защелку своей кожаной сумочки. Пальцы с идеальным маникюром мелко дрожали.

— Я принесла это.

Она вытащила массивные серебряные часы на толстой цепочке и положила их на тумбочку. Тяжелый металл издал глухой резкий звук, ударившись о деревянную поверхность.

— Они лежали на дне сумки, я случайно забрала их тогда в суматохе. Подумала, что это память о твоем деде. Нехорошо, если они потеряются.

Ложь была такой откровенной и неумелой, что Антону на мгновение стало физически некомфортно. Он смотрел на часы. На потускнявшем серебре остались царапины. Видимо, их все-таки носили в ломбард, оценивали, приценивались к чужой памяти, но не сошлись в цене. Или же скупщик отказался брать именную вещь без документов.

— Спасибо. — Антон не притронулся к серебру, он смотрел прямо в ее суетливые бегающие глаза. — Как поживает Игорь? Его сеть аптек процветает?

Елена вздрогнула, словно от пощечины. На ее щеках проступили неровные красные пятна. Фасад независимой, успешной женщины, ушедшей к богатому покровителю, треснул по швам.

— Он оказался чудовищем, Антон, — ее голос дрогнул, она сделала шаг навстречу, протягивая руки, словно ища защиты. — Ты не представляешь, через что мне пришлось пройти. Он считал каждую копейку, контролировал каждый мой шаг. А вчера… вчера он просто выставил мои вещи на лестничную клетку. Сказал, что нашел кого-то моложе. Я осталась на улице. Совершенно одна.

Эхо ее боли заполнило тесную прихожую. Антон смотрел на женщину, с которой делил кров больше десяти лет, и видел перед собой абсолютно сломленного человека. Она променяла свою жизнь, свою семью на стеклянные бусы чужого богатства. А когда бусы разбились, осколки больно ранили ее саму. В Белоозерске над ней теперь будут открыто смеяться соседи. Бывшие подруги будут брезгливо отворачиваться в супермаркетах. Ее наказание было страшнее любой его мести.

— Мне жаль, что с тобой так поступили, Лена. — Антон произнес это совершенно искренне. Врачебный гуманизм, который он исповедовал всю жизнь, не позволял ему топтать поверженного человека. — Никто не заслуживает унижения.

— Я знала, что ты поймешь! — в ее глазах вспыхнула лихорадочная, отчаянная надежда. Она попыталась коснуться его локтя, но он мягко, почти незаметно отстранился. — Антоша, мы же не чужие люди. Мы столько лет прожили вместе. Я была дурой, я признаю это. Бедность меня сломала. Но сейчас все иначе. Ты вернул себе статус, у нас могут быть нормальные условия. Мы можем начать все сначала. Давай уедем в столицу вместе.

Антон молчал. В голове всплыла фраза, которую любил повторять его покойный наставник в институте, старый хирург, прошедший войну: «Гангрену нельзя уговорить остановиться. Ее можно только отсечь, чтобы спасти организм».

— Ты права в одном, — голос Антона звучал низко, с непререкаемой твердостью. — Бедность действительно ломает людей. Но она ломает только тех, в ком нет внутреннего стержня. Она действует как рентген, высвечивает все скрытые переломы души. Ты ушла не от моей низкой зарплаты, ты ушла от меня.

— Но я вернулась! — она всхлипнула, по ее лицу потекли темные дорожки размазавшейся туши. — Я же принесла часы, я прошу прощения. Разве ты не можешь простить? Ты же всегда всех прощал!

— Простить — это не значит пустить обратно в свою жизнь. — Антон взял с тумбочки дедовские часы. Металл был ледяным, чужим, хранившим тепло ее рук. — Я не держу на тебя зла. Злость разъедает. Но доверие, Лена, — это не старое пальто, которое можно сдать в химчистку и носить заново. Ты забрала дедовскую память в качестве моральной компенсации, ты оставила меня на пепелище. А теперь, когда на этом пепелище вырос дворец, ты пришла погреться у его очага. Так это не работает.

Елена отшатнулась, прижав ладони к губам. Ее плечи мелко, жалко затряслись. Иллюзии рухнули. Она поняла, что перед ней стоит не тот покладистый, удобный и вечно виноватый в своей бедности провинциальный врач. Перед ней стоял взрослый, уверенный в себе мужчина, который окончательно излечился от зависимости.

— Ты жестокий, — прошептала она сквозь слезы, размазывая влагу по щекам тыльной стороной ладони. — Ты стал таким же жестоким, как те столичные волки. Деньги тебя испортили.

Антон устало прикрыл глаза. Переубеждать ее не было смысла. Человек всегда ищет оправдания своей подлости в мнимых недостатках других.

— Прощай, Лена. — Он открыл входную дверь шире, впуская в прихожую холодный сквозняк с лестничной клетки. — И постарайся найти в себе силы жить дальше. Без оглядки на чужие кошельки…