Соседка заметила огромные счета за свет в моем пустом доме. Сюрприз за окном

Я тут же набрал номер Виктора Николаевича. Гудки шли мучительно долго, прерываясь характерным треском спутниковой связи. «Да, Алексей Дмитриевич», — раздался в трубке его всегда бодрый, елейный голос, — «рад слышать, как плавание?»

«Виктор Николаевич», — мой голос прозвучал хрипло, я откашлялся. «Анна Павловна снизу пишет, что у меня в квартире кто-то ходит, музыка играет. Что там происходит, вы проверяли квартиру?»

Наступила пауза. Всего на секунду, но мое натренированное ухо уловило в этой паузе легкую, едва заметную заминку. «Ах, Анна Павловна!» — Виктор Николаевич мягко рассмеялся.

«Алексей Дмитриевич, ну вы же знаете нашу Анну Павловну, у нее возраст, давление. Слышимость в нашем доме, сами знаете, какая: звук по трубам идет с пятого этажа, а кажется, что над головой. Я был у вас буквально вчера, все тихо, спокойно, фикус ваш колосится, сигнализация на месте, вы уверены?»

«Абсолютно, голубчик, клянусь своим здоровьем. Кстати, раз уж вы позвонили, тут пришла квитанция за электричество, и сумма немного странная, почти в три раза больше обычного. Но вы не волнуйтесь, наверное, сбой счетчика или вы забыли выключить теплый пол перед отъездом.

Я на днях вызову электрика из управляющей компании, мы во всем разберемся. Отдыхайте, работайте спокойно, ваша крепость под надежной защитой». Он говорил еще что-то, осыпал какими-то успокаивающими фразами, но я его уже не слышал.

Я смотрел в серый иллюминатор, за которым бушевал шторм, и чувствовал, как внутри меня медленно, неотвратимо поднимается ледяная волна паники и ярости. Счет за электричество вырос втрое. В моей квартире не было теплого пола, я никогда его не устанавливал.

А перед каждым уходом в рейс я лично, маниакально дважды проверял каждый рубильник на щитке, оставляя работать только холодильник. Ошибки быть не могло. Кто-то был в моем доме, кто-то ходил по моему дубовому паркету, жег мой свет, трогал мои вещи.

И человек, которому я платил за защиту, нагло лгал мне прямо в лицо, прикрываясь заботой. Связь оборвалась из-за качки, оставив в трубке короткие гудки. Я сидел на узкой койке своей каюты, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев.

Физическое расстояние до моего дома в этот момент ощущалось как пытка. Я был заперт в плавучей железной тюрьме посреди ледяного океана, в то время как мое самое сокровенное место на земле прямо сейчас осквернялось чужими людьми. Я вспомнил улыбку соседа, отравившего Пирата.

Я вспомнил мягкий и успокаивающий голос Виктора Николаевича, твердившего, что моя крепость под надежной защитой. Меня же трясло. Это был не просто страх за имущество, это было глубокое, почти животное чувство нарушенной территории.

Мое логово было взломано. Я встал, подошел к раковине и плеснул в лицо ледяной водой. Дыхание медленно выравнивалось, паника ушла, оставив после себя лишь кристально чистую, холодную решимость.

Я посмотрел на свое отражение в зеркале над раковиной. Глаза были красными от недосыпа, скулы заострились. Я не собирался звонить в полицию по спутниковому телефону и не планировал просить Виктора Николаевича поменять замки.

Я должен был увидеть все своими глазами, увидеть этих людей, понять масштабы предательства. Рейс должен был продлиться еще две недели, но у меня накопилось достаточно отгулов, а капитан был моим хорошим должником. На ближайшей стоянке в северном порту, которая намечалась через два дня для дозаправки, я сойду на берег.

Я возьму билет на первый же самолет до столицы. Никто, ни единая живая душа, и уж тем более председатель ассоциации Орлов, не будет знать о моем возвращении. Охота началась: я возвращался в свой дом, чтобы стать призраком в собственных стенах.

Двое суток до швартовки превратились для меня в изощренную, непрекращающуюся психологическую пытку. Время на корабле словно загустело, превратившись в вязкую смолу. Каждая минута ожидания казалась физически ощутимым грузом, давящим на плечи.

Ритмичный утробный гул многотонного судового дизеля, который обычно действовал на меня как успокоительное, теперь казался издевательским смехом. Я почти перестал спать. Лежа в узкой койке своей каюты, уставившись в низкий металлический потолок, я раз за разом прокручивал в голове короткий разговор с Виктором Николаевичем.

«Ваша крепость под надежной защитой!» — эхом звучал в моем воспаленном мозгу его вкрадчивый голос. Я закрывал глаза и вместо спасительной темноты видел свою квартиру площадью 80 квадратных метров. Я мысленно проходил по ней от тяжелой входной двери по дубовому паркету коридора, мимо встроенного зеркального шкафа, в гостиную, где на полках ровными рядами стояли мои книги.

Я помнил корешок каждой из них. Я помнил, как пахнет в моей спальне смесью дорогого кедрового диффузора, свежевыстиранного хлопка и чуть уловимого аромата старой кожи от моего любимого кресла. А затем в эти стерильные, идеальные чертоги моего разума вторгались чужаки.

Я представлял, как безликие, грязные тени ходят по моему полу в уличной обуви, как они открывают мой холодильник, как включают воду в моей душевой кабине, как ложатся на мой матрас, сминая простыни. От этих видений к горлу подкатывала тошнота, а сердце начинало биться так гулко, что казалось, вот-вот сломает ребра. Мое личное пространство, моя единственная точка опоры в этом нестабильном мире, подвергалось насилию прямо сейчас, пока я был заперт в металлической коробке посреди ледяных волн.

Наконец, когда на горизонте показались серые заснеженные сопки и портовые краны, я пошел к капитану. Степан Ильич был человеком суровым, выжженным морем и ветрами, но он уважал меня за исполнительность. «Степан Ильич, мне нужно сойти на берег», — сказал я, стоя в дверях его каюты.

Мой голос звучал глухо, почти безжизненно. «Прямо сейчас я беру отпуск за свой счет на оставшиеся две недели рейса». Капитан нахмурил густые, тронутые инеем седины брови, отложив судовой журнал.

«Что стряслось, Алексей, ведь ты же знаешь, у нас впереди еще переход до соседнего порта? Половина команды на больничном, штормило знатно, кто тебя заменит? У меня беда», — я посмотрел ему прямо в глаза, не моргая…