Старший сын вернулся домой спустя десять лет. Сюрприз в инвалидном кресле, разрушивший его спокойную жизнь
— спросила она. «Купил».
«Мама говорила, на доски нет денег». Алексей остановился и посмотрел на нее. «Теперь есть».
Соня кивнула. Серьезно, обдумывая. «А ты надолго приехал?»
Он думал, что ответить. «Восемь лет назад уехал», — сказал себе. На время, и пропал на восемь лет. Сейчас все было наоборот.
«Не знаю точно, — ответил он честно. — Но не скоро». Соня помолчала.
«Хорошо», — сказала она. И потом, после паузы: «Я рисовала тебя сегодня утром, уже не маленьким». Алексей поднял голову.
«Каким?» Девочка чуть улыбнулась. Самую малость, как открывается дверь, когда еще не решили: настежь или только в щелочку.
«Большим, рядом с домом, с молотком». Он смотрел на нее. На ее светлые глаза с темным ободком, на эти свои глаза в ее лице.
И чувствовал то, для чего у него не было точного слова. Не вину, не радость. А что-то, что старше и тяжелее их обоих.
Что-то похожее на понимание, что некоторые встречи опаздывают, но все же случаются. «Покажешь?» — спросил он. «Покажу, — сказала Соня. — Когда дочинишь».
Они снова молчали вместе. Она наблюдала, он работал. За забором иногда проходили соседи и оглядывались.
Дым из трубы шел ровно, пахло деревом и морозом. В какой-то момент Соня сказала, не глядя на него, будто думая вслух. «Когда лежит этот забор, во двор заходят чужие собаки».
«Мама боится, но мне нравится». «Почему?» «Потому что они садятся рядом, не кусают, просто сидят».
Алексей посмотрел на нее. «Ты тоже так делаешь? — спросил он. — Когда я работаю, ты просто сидишь рядом и не мешаешь».
Соня подняла на него серьезные глаза. «Мама говорит, лучше быть рядом и молчать, чем говорить и быть далеко». Алексей снова взялся за молоток.
Вбил гвоздь, вбил второй. Почувствовал, как в горле что-то сжалось, и не стал с этим бороться. Через несколько дней он позвонил на работу и взял отпуск.
Потом еще один. Записал Соню к специалисту в областном центре. К тому, которого нашел сам, а не к тому, к которому ездила мать. Нашел хорошего врача в мегаполисе.
Стал разбираться в диагнозе, в показателях и в лечении. Изучал то, что можно замедлить, а что нельзя. Нина смотрела на него так, как смотрит человек, который давно привык делать все один и теперь не понимает, что делать, когда это изменилось.
«Ты не должен, Леша, у тебя своя жизнь». «Это тоже моя жизнь, — отвечал он. — Просто я не знал об этом».
Соня привыкала к нему постепенно. Не после одного разговора. Привыкла, когда он научился возить ее кресло по снегу так, чтобы не застревало в колдобинах.
Когда придумал для нее подставку под планшет, чтобы можно было рисовать без напряжения в руках. Когда привез нормальные цветные карандаши, хорошие, не школьные огрызки. И она смотрела на них так, как смотрят на вещи, которых ждали слишком долго.
Однажды ночью он встал за водой и услышал из-за ее двери тихий звук. Неспящий звук — карандаш скользил по бумаге. Он осторожно приоткрыл дверь.
Соня лежала на боку в своей кровати с бортиками и в слабом свете ночника рисовала в альбоме на коленях. Она не заметила его. Алексей стоял у двери и смотрел.
Два человека, один большой и один маленький в кресле. Они находились рядом, недалеко, у одного и того же дома. Он вернулся в свою комнату и лег.
Долго не мог заснуть. Думал о том, что не сказал ей правду, о том, кто он ей на самом деле. Думал: когда, как, какими словами?
