Странная просьба больной свекрови открыла мне глаза на человека, с которым я жила

Из щели пробивался тусклый жёлтый свет ночника. Я хотела войти, но замерла, услышав шёпот мужа: «Открывай рот, старая, и глотай». Я заглянула в щель. Дмитрий сидел на краю кровати с миской остывшей жидкой каши.

Он грубо зачерпнул ложкой и сунул её в рот матери. Та что-то промычала, каша потекла по подбородку. Дмитрий не стал вытирать, а вместо этого пальцем сильно надавил ей на точку под носом. «Хватит притворяться и мучить меня. Что ты спрятала, выкладывай».

«Я тебя сюда не для того привёз, чтобы сиделкой быть», — шипел он сквозь зубы. Его голос был полной противоположностью тому заботливому тону, который он демонстрировал утром перед всеми. Анна Павловна съёжилась. Её левая, ещё подвижная рука слабо задвигалась, словно пытаясь оттолкнуть сына, но сил у неё было не больше, чем у котёнка.

Дмитрий усмехнулся. Он наклонился к её уху и что-то прошептал. Я не расслышала, но увидела, как глаза свекрови наполнились слезами. Рука мужа скользнула под одеяло и сжала её парализованную руку. Я увидела, как она вздрогнула. Неужели она всё ещё чувствовала боль?

Или эта боль была настолько сильной, что пронзала до костей, преодолевая онемение нервов? Моё сердце бешено колотилось. Я хотела ворваться, закричать, но ноги словно вросли в холодный пол. Впервые за пять лет брака я испугалась своего мужа. Его тень на стене, огромная и искажённая, накрывала крошечную фигурку свекрови, словно хищник, играющий с измученной жертвой.

Я на цыпочках попятилась назад, стараясь не издать ни звука. Вернувшись в свою комнату, я с головой укрылась одеялом, но меня всё равно бил озноб. Холод исходил от той уродливой правды, которую я только что увидела. Дмитрий привёз мать не для того, чтобы ухаживать. Он привёз её, чтобы взыскать долг.

Но какой долг? Денежный или эмоциональный? Я вспомнила дни до инсульта. Анна Павловна была женщиной железной воли, финансовым стержнем всей семьи. У неё были деньги, очень большие деньги, оставшиеся со времён торговли недвижимостью и акциями в девяностые. Но она также была известна своей придирчивостью и подозрительностью.

Их отношения с Дмитрием никогда не были гладкими. Она всегда смотрела на него с укором, иногда с откровенной холодностью. А Дима, в лицо ей поддакивая, за спиной постоянно жаловался на её скупость. И вот теперь, когда она слегла, он так блестяще разыгрывал роль любящего сына. Целый спектакль, а я, случайный зритель, невольно заглянула за грязные кулисы.

На следующее утро Дмитрий, как ни в чём не бывало, встал рано, приготовил завтрак, насвистывая какую-то мелодию. «Дорогая, я сегодня взял ещё один день отгула, чтобы оформить маме медицинскую декларацию и документы. Заедешь после работы, купишь упаковку подгузников». Глядя на его улыбку, я почувствовала, как по коже бегут мурашки.

Я кивнула, стараясь выглядеть естественно. «Да, конечно, тебе, наверное, тяжело тут одному. Я вернусь пораньше, помогу». Выйдя из дома, я попала под яркие лучи солнца, но в душе у меня было так же мрачно, как на небе перед грозой. Я знала, что спокойные дни в этой семье закончились.

Под внешним благополучием скрывалось мощное подводное течение. И я, хотела того или нет, уже оказалась втянута в его водоворот. Три дня спустя на Киев обрушился проливной дождь. Он лил с полудня до поздней ночи, превратив нашу улицу в мутную реку. Гром гремел над крышей, заглушая все звуки жизни внутри дома.

Дмитрий, вернувшись после встречи с деловыми партнерами, где они явно перебрали с алкоголем, спал мертвецким сном. От него разило спиртным, и меня тошнило. Он громко храпел, беззаботный, как дитя или как человек без совести. Часы показывали полночь. Я ворочалась, не в силах заснуть.

Образ одинокой свекрови, лежащей внизу, не выходил из головы. Муж сказал, что дал ей успокоительное, чтобы она спала крепче. Но интуиция подсказывала — что-то не так. Я осторожно высвободилась из его объятий, накинула халат и на цыпочках спустилась вниз.

Свет уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах, создавая на полу причудливые узоры. В комнате Анны Павловны было темно, лишь мигали красные огоньки камер. Я побоялась включать свет, вдруг Дмитрий проснется и проверит телефон. Я на ощупь подошла к кровати. В нос ударил смешанный запах лекарств и сырости.

Анна Павловна лежала неподвижно, её дыхание было слабым и прерывистым. Я коснулась её лба, он был ледяным. В панике я натянула одеяло ей до самой шеи. «Мама», — прошептала я. Внезапно холодная рука мертвой хваткой вцепилась в моё запястье. Хватка была такой сильной, что ногти впились в кожу.

Я чуть не вскрикнула, но успела зажать себе рот. Это была Анна Павловна. В полумраке её глаза широко распахнулись и горели ярким огнем. В них не было и следа помутнения, которое я видела все эти дни. Взгляд был ясным, острым и полным отчаянной мольбы. Она не могла говорить, её перекошенный рот лишь подергивался.

Её правая рука — та самая, которую врачи признали полностью парализованной, — сжимала мою, с силой притягивая к своей груди. Я застыла в шоке. Её рука не парализована?