Странная просьба таксиста: почему мне пришлось прятаться в собственной поездке.

— спросила Елена.

— Да. Да, конечно. Просто… проверял маршрут. Пробки там, знаете ли.

Машина выехала со двора, миновала арку и влилась в поток утреннего транспорта. Город просыпался медленно, как человек после бессонной ночи. Спешили на работу люди с зонтами и портфелями, дворник в оранжевой жилетке сгребал желтые листья у магазина, на остановке толпилась очередь на автобус. Проехали мимо школы — там уже собирались дети, шумные и яркие в своих куртках. Мимо поликлиники, где на крыльце курили санитары в зеленых костюмах. Мимо старой булочной, из которой доносился теплый запах свежего хлеба.

Елена смотрела в окно, думая о бабушке. О том, как в детстве приезжала к ней на все лето, пока родители работали. Как они вместе лепили вареники на огромной доске, и бабушка учила ее защипывать края косичкой. Как смотрели старые фильмы по телевизору — «Служебный роман», «Столица слезам не верит» — и бабушка каждый раз плакала в одних и тех же местах, хотя знала эти фильмы наизусть. Как пили чай с вареньем на балконе, глядя на закат, и Зинаида Павловна рассказывала про свое детство, про войну, про деда.

Бабушкина квартира была для нее убежищем — местом, где всегда было тепло, безопасно и пахло домом. Когда родители ссорились (а они ссорились часто), Елена забиралась с ногами в бабушкино кресло и читала книжки из того самого шкафа. Когда в школе обижали (а ее обижали, тихую и застенчивую), она писала бабушке письма, и та всегда отвечала длинными посланиями, полными мудрости и любви. И когда мама умерла внезапно, от инсульта, в пятьдесят четыре года, именно бабушка держала Елену на похоронах, не давая упасть.

Виктор вел машину молча, и это молчание казалось Елене каким-то тяжелым, неправильным. Обычно он был разговорчивым, спрашивал про погоду, про здоровье, рассказывал что-нибудь о городских новостях или о футболе. Сегодня же он сжимал руль так крепко, что побелели костяшки пальцев. Время от времени поглядывал в зеркало — не на нее, а куда-то назад, на дорогу. Словно проверял, не едет ли кто следом.

Они проехали мимо парка, где гуляли мамы с колясками, свернули на проспект с высотками и магазинами. До банка оставалось минут десять, может, пятнадцать, если будет пробка на перекрестке у торгового центра. И тут Виктор неожиданно включил поворотник и съехал на обочину, остановившись возле каких-то гаражей. Елена удивленно подалась вперед, схватившись за спинку сиденья.

— Что случилось? Мы сломались?

Виктор обернулся к ней, и Елена увидела в его глазах что-то странное: смесь страха и решимости, какая бывает у человека, который собирается сделать что-то очень важное и очень трудное.

— Елена Сергеевна, — голос его был хриплым, как будто он долго молчал и теперь с трудом находил слова. — Мне нужно вам кое-что сказать. И еще… мне нужно, чтобы вы сделали то, что я попрошу. Не спрашивая. Пожалуйста.

— Что? Виктор, вы меня пугаете. Что происходит?

Он сглотнул, огляделся по сторонам — слева гаражи, справа забор какого-то склада, впереди пустая дорога — словно проверяя, не видит ли их кто, не слышит ли.

— Через несколько минут Игорь Петрович позвонит мне. Он попросит заехать за ним возле его офиса. Он сядет в эту машину.

— Ну и что? Мы вместе поедем к нотариусу, разве нет? Он так и говорил: подъедет позже.

— Нет. — Виктор покачал головой, и по его лицу пробежала тень то ли сожаления, то ли вины. — Елена Сергеевна, вам нужно пересесть в багажник. Прямо сейчас. И чтобы вы ни услышали — молчать. Ни звука.

Елена смотрела на него, не понимая: шутит он или сошел с ума. Сердце забилось быстрее, ладони вспотели.

— Виктор, что происходит? Какой багажник? Зачем мне прятаться от собственного мужа?

Водитель провел ладонью по лицу, потер глаза. Руки у него дрожали — совсем чуть-чуть, но Елена заметила.

— Я десять лет работаю на вашего мужа. Десять лет вожу его по встречам, деловым и не только. И десять лет слышу то, что он говорит по телефону, когда думает, что водитель – это просто мебель. Просто человек за рулем, который ничего не понимает и ничего не запоминает. Который не имеет значения.

Сердце Елены забилось еще быстрее, в висках застучало.

— И что? Что вы слышали?