Свекровь потребовала с моего отца 7 тысяч за ночевку. Сюрприз, который ждал ее после его ответа

— устало спросил Гриша.

— Убытки, моральный ущерб и оплату услуг. Она повернулась к Захару Петровичу, который надевал свою дубленку. — Гражданин, — обратилась она к нему официально, — вы провели ночь в этой квартире.

Пользовались водой, электричеством, газом. Своим храпом не давали мне спать, из-за чего у меня теперь давление и нужно покупать лекарства. Плюс испорченное белье.

Я великодушно прощаю стоимость белья, но за постой извольте заплатить. В прихожей повисла тишина. Рита даже дышать перестала, боясь спугнуть момент.

Гриша открыл рот, но звука не издал. — Чего? — Захар Петрович замер с одним ботинком в руке. Его густые брови поползли на лоб.

— Семь тысяч, — отчеканила Элеонора. — Гостиница такого уровня в нашем районе стоит минимум пять. Плюс две тысячи за клининг после вас.

Запах табака выветрить и ванну чистить. Итого семь. Деньги на бочку, и можете катиться к своим коровам.

Гриша наконец обрел дар речи. — Мам, ты что несешь? Это же отец Риты.

— И что? — Элеонора вздернула подбородок. — Родственники тоже должны уважать чужой комфорт. Я здесь живу, я слежу за уютом.

А он пришел, наследил, всё испортил. Семь тысяч. Или я вызову полицию и скажу, что ко мне приставал пьяный дебошир.

У меня связи. Это было то самое нарушение границ, после которого пути назад нет. Элеонора Павловна в своем бесконечном эгоизме перешагнула черту здравого смысла.

Она искренне верила, что имеет право требовать деньги с человека, в чьей квартире живет из милости. Захар Петрович медленно выпрямился. Он был огромным.

В тесной прихожей он казался медведем, которого разбудили зимой палкой. Он посмотрел на Гришу. Тот готов был сквозь землю провалиться.

Посмотрел на Риту. Она едва заметно кивнула. — Гриша, — голос Захара был тихим, но от этого еще более страшным.

— А твоя мать ничего не перепутала? Я должен ей семь тысяч за то, что я переночевал в своей квартире? Какого она тут вообще делает?