Тайный план мужа: жена прислушалась к шепоту сына и обнаружила в доме то, что муж готовил к их возвращению

«Папа искал мне бумаги дедушки, — сказал он, глядя попеременно на меня и Брониславу. — Он искал свои бумаги. У него был небольшой черный блокнот, как дневник. Я его видел, когда однажды ночью встал попить воды. Он тогда очень кричал на кого-то по телефону в кабинете, говорил: «Не смей меня пугать, все мои записи здесь. Если потянете меня на дно, потонете вместе со мной». Потом бросил трубку, подошел к сейфу, открыл его и достал этот блокнот — маленький, черный, без рисунков. Сел за стол и начал что-то писать. Лицо у него было страшное и спуганное. Потом он все туда же убрал. Так несколько раз. Я через щелочку в двери видел. Потом он стал то и дело туда ходить, все в этот блокнот пишет и обратно прячет».

Меня пробрала дрожь, потому что я помнила, как Сергей всегда смеялся над бумажными ежедневниками, говорил, что у него все в телефоне и в планшете.

«И сегодня утром, — продолжил Никита, — когда он по телефону говорил про «когда они лягут», он еще добавил: «План в силе, сжигайте все, но черный блокнот из сейфа не забудьте, это моя страховка. Остальное можно уничтожить, но блокнот должен остаться». Я запомнил. Он сказал «страховка», прямо так».

В комнате повисла тяжелая пауза. В ней слышалось только наше дыхание, тиканье часов и далекий шум ночного города за стеной. Бронислава первой пришла в движение, медленно выдохнула и покачала головой. «Вот это да, — тихо сказала она, разглядывая Никиту почти с благоговением. — Твой ребенок только что дал нам ключ ко всей этой истории. Этот черный блокнот для Сергея — «страховка». Записи про тех, кто ему одалживал деньги, кто помогал строить его мутные схемы, именно тех, кто согласился ради денег участвовать в попытке убийства собственной семьи. Он думал, что сможет этим блокнотом шантажировать и кредиторов, и поджигателей, если кто-то откажется от своих обещаний. Он спрятал его в сейф, будучи уверенным, что сейф выдержит пожар, и он потом аккуратно все заберет, когда вокруг уже будут стоять черные мешки и плачущие соседи». Она взглянула на меня. В ее глазах впервые за этот вечер мелькнула жесткая, почти хищная искра.

«Но он просчитался, — продолжила она. — Пожарные приехали слишком быстро. Люди, которых он послал, испугались и убежали. Не успели добраться до сейфа. Дом сгорел, но сейф стоит. Железо выдержит. А значит, внутри, очень вероятно, лежит этот самый черный блокнот, который Сергей называл своей страховкой. Только теперь это уже не его подстраховка, а наша бомба под его чистенькой легендой. Единственное материальное доказательство, которое может связать его с тем, что случилось сегодня ночью».

Я жала кружку так, что костяшки пальцев побелели. Внутри поднималась не истерика, а какая-то ледяная, очень спокойная злость. «Мы должны забрать этот блокнот раньше него, — медленно произнесла я, чувствуя, как каждое слово встает на свое место. — Пока он уверен, что мы мертвы, пока играет роль несчастного вдовца. Он не должен успеть прийти к руинам первым».

Бронислава чуть наклонила голову, на губах появилась тонкая, бесрадостная улыбка человека, который любит не месть, а четкий план. «Значит, так и сделаем, — сказала она тихо. — Сергей уверен, что ты и Никита уже пепел. Именно это сейчас наш главный козырь. Он будет играть свою роль, готовиться к выезду на место трагедии. А мы в это время сделаем ход, о котором он даже не подозревает».

Я почувствовала, как где-то глубоко внутри вместо бесформенного ужаса впервые за этот день появляется ощущение опоры — хрупкое, но реальное. У нас есть цель — маленький черный блокнот в раскаленном сейфе под обгоревшими стенами дома, который еще вчера был нашим. И есть человек, готовый идти со мной до конца. Пока Сергей спокойно пьет свой кофе в другом городе, уверенный, что от меня осталась только пыль.

Уже под утро, когда за окном начал светлеть грязно-серый городской рассвет, мы с Брониславой сидели над раскрытой папкой. На столе уже остыли кружки чая. Никита спал, свернувшись клубочком на диване под старым клетчатым пледом. И единственное, что не давало мне окончательно провалиться в бессилие, было простое, почти детское «надо», стоящее в голове вместо всех сложных слов. Надо защитить сына. Надо не дать Сергею довести начатое до конца. Надо успеть раньше него, пока он живет в уверенности, что все у него получилось. И от этого «надо» у меня переставали дрожать руки, мысли становились более прямыми и понятными.

«Слушай меня внимательно, Лариса, — сказала Бронислава, поправляя очки, хотя они и так сидели идеально. — Сейчас у нас есть временное окно, пока все считают, что ты с ребенком погибли в пожаре. Никто не ищет тебя по городу, максимум готовят документы, чтобы оформить все как трагический случай. Сергей, скорее всего, проведет еще какое-то время в полете, потом появится на пепелище, будет рыдать и хвататься за сердце. Параллельно начнет шевелить свои связи. Ему нужно подготовить почву, поговорить со своими кредиторами, отрепетировать роль. Он не рванет туда прямо сейчас, это не его стиль. Ему надо, чтобы вокруг было достаточно зрителей». Она говорила спокойно, как будто обсуждала не мою жизнь, а очередное судебное дело. И от ее спокойствия меня саму постепенно отпускала дрожь. Внутри не становилось легче, но по крайней мере появлялось ощущение, что кто-то рядом держит штурвал, пока я вообще не понимаю, где мы летим.

«Пожарные, между тем, будут работать по протоколу, — продолжила она. — До окончания тушения, пока не убедятся, что нет тлеющих очагов, посторонних к дому не подпустят. Потом поедет дежурная группа из полиции и следственный комитет. Формально им надо проверить версию поджога, но в таких случаях девять раз из десяти все списывают на проводку, особенно если муж заранее расскажет всем, как ты жаловалась на мигающие лампочки. Первое время внутри будут только они. Но есть нюанс. Старый огнеупорный сейф для них тоже интересная штука, особенно если его не открыть сразу. Как минимум попытаются зафиксировать, что в нем. Мой опыт подсказывает, что чем быстрее мы там появимся со своими глазами, тем больше шансов, что черный блокнот останется на месте».

Я смотрела на нее. В голове мелькали кадры, как в кино: дом, вода, стекла, пожарные шланги, люди в форме, желтые каски. И посреди всего этого я, появившаяся будто бы из могилы. «Но как мы туда попадем? — выдавила я. — У меня нет ни одного документа. Официально я, наверное, уже значусь трупом в сводке, если кому-то вообще было дело до установления личности. К тому же, если меня там кто-то узнает, все — план рухнет. Сергей сразу поймет, что что-то пошло не так».

Бронислава усмехнулась коротко, без радости. «Учись, девочка, — тихо сказала она. — Сейчас ты будешь делать ровно то, что я скажу, и не задавать лишних вопросов. Документы я тебе временно дам свои. Старый запасной паспорт лежит у меня в сейфе. Он недействителен, но для того, чтобы махнуть им в лицо растерянному пожарнику, хватит. Ты будешь моей помощницей. Мы поедем туда вместе. Я представлюсь как юрист семьи твоего отца, скажу, что должен быть сейф с документами по наследственным делам, что там могут быть бумаги, нужные следствию и нотариусу. В таких ситуациях люди в форме скорее рады, когда с ними говорит кто-то уверенный и в деловом тоне. Тебе нужно будет только находиться рядом, смотреть под ноги и не встречаться глазами с соседями. Если кто-то нас узнает, мы скажем, что ты дальняя родственница, приехавшая разбираться с бумагами. А соседи в шоке, им сейчас вообще не до того, кто рядом с юристом стоит».

Она поднялась, подошла к стенному сейфу, о котором я узнала только этой ночью, набрала код, достала оттуда небольшой конверт. В нем действительно оказался паспорт с ее фотографией, но с давно просроченным сроком, и какое-то старое выцветшее удостоверение, где ее имя стояло рядом со словами про адвокатскую деятельность. «Этого для солдат удачи из МЧС вполне достаточно, — пробурчала она. — Они привыкли, что к ним ездят все подряд с просроченными бумажками, лишь бы кто-то взял на себя ответственность. А теперь, главное, Лариса. Ты должна понимать, что как только мы вытащим этот блокнот, мы станем для Сергея угрозой смертельной величины. Если он узнает, что ты жива и у тебя есть его страховка, он попытается закрыть эту дыру любым способом. Поэтому до тех пор, пока мы не выстроим юридическую защиту, ты для всех, кроме меня, умерла. Слышишь? Даже для твоих знакомых, даже для тех, кому ты вроде как доверяешь. Сегодняшняя ночь разделила твою жизнь на «до» и «после». И в этой новой половине у тебя очень мало союзников».

От этих слов у меня защемило где-то под ребрами. Я вспомнила лицо соседки по поселку, которая всегда заходила на чай, учительницу Никиты, несколько мам с детской площадки. Вспомнила, как мы с Сергеем еще совсем недавно выбирали обои в гостиную, спорили, смеясь. Я вспомнила его голос, когда он рассказывал друзьям о нашем доме, как гордился, как рассказывал про семейное гнездо. А теперь это гнездо превратилось в черную яму, и мне предлагали считать, что я там сгорела вместе с ним.

«Хорошо, — тихо сказала я. — Если надо, значит надо. Думать о чужих реакциях я уже не могу. У меня один человек, за которого я отвечаю. Он сейчас спит вот тут». Я кивнула на диван, где Никита, уткнувшись носом в подушку, тихо посапывал, как в те вечера, когда засыпал у меня на плече перед телевизором.

Мы быстро собрались — насколько это слово вообще уместно в ситуации, когда у тебя по сути нет вещей. Бронислава дала мне свой запасной теплый свитер, шарф, старую куртку потемнее, чтобы меньше бросалось в глаза. Никите натянули худенькую шапку с помпоном и ее старую стеганую куртку, в которой он утонул так, что выглядел почти бесформенным, но зато теплым. Она заварила в термос крепкий черный чай, сунула в сумку несколько печений, пачку сухариков, пачку влажных салфеток, старую рабочую папку с какими-то делами, чтобы было чем шуршать перед народом.

«Главное сейчас — вести себя так, будто мы имеем полное право там быть, — напутствовала она, пока я застегивала Никитину куртку. — Уверенный голос, спокойное лицо, никаких истерик. Плакать будешь потом, если останутся силы. Сейчас ты не вдова и не жертва. Ты женщина, которая приехала по поручению адвоката и просто хочет посмотреть, что осталось от сейфа. Все остальное я возьму на себя».

Никита весь этот сбор переживал молча. Только когда мы уже выходили в подъезд, он тихо спросил: «Мама, а если папа тоже туда приедет, пока мы будем там? Он же тогда увидит нас, что мы живы?» Я присела, прижала его к себе, вдохнула запах его волос, смешанный с чужим порошком. «Если так случится, — сказала я, и сама удивилась, насколько спокойно прозвучал мой голос, — мы будем действовать по ситуации. Но скорее всего, он сейчас далеко и даже не догадывается, что ему не удалось. И мы обязаны использовать эту фору, иначе завтра уже будет поздно. А ты, Никитка, просто держись рядом и слушай только меня и тетю Броню, хорошо?» Он кивнул. В его глазах было больше серьезности, чем я видела у многих взрослых мужчин. И от этого мне стало одновременно страшно и гордо.

Дорога обратно к нашему поселку показалась мне бесконечной, хотя на самом деле мы ехали недолго. Утренний город протирал глаза, люди тянулись к остановкам, редкие маршрутки рычали на перекрестках. На обочинах, как ни в чем не бывало, разгружали торговые павильоны. Запах хлеба смешивался с выхлопами. Все вокруг жило своей обычной жизнью, не имея ни малейшего понятия, что у меня за плечами ночь, в которой я уже один раз умерла для всех, кто меня знает, и сейчас еду смотреть на собственную могилу. Я ловила себя на том, что автоматически рассматриваю лица прохожих, как будто ожидая увидеть на них какое-то отражение того, что со мной происходит. Но это были просто люди в своих заботах и мыслях, для которых мой дом — всего лишь чужой адрес.

Когда мы свернули к нашему поселку, у меня внутри все сжалось. Уже издалека было видно, что там неспокойно. Возле ворот стояли две пожарные машины, одна цистерна уже отъезжала, оставляя за собой мокрый след на асфальте, несколько машин с мигалками без звука, просто с мигающими огнями. По обочине толпились люди, многие в старых куртках, наспех натянутых поверх домашних вещей. Я узнала лица соседей, кого-то из охраны, чьи-то силуэты. У кого-то в руках были кружки с чаем, термосы, кто-то курил. Все это напоминало какой-то дикий, неправдоподобный праздник. Только вместо музыки — запах гари, мокрого дерева и ошпаренной пластмассы.

Бронислава припарковалась чуть дальше, в тени деревьев, так чтобы машину нельзя было сразу разглядеть из толпы. Повернулась ко мне. Ее глаза были холодные и собранные. «Так, Лариса, — сказала она тихо. — Никиту сейчас мы оставим в машине. Заблокируем двери. Пусть сидит, не выходит и ни с кем не разговаривает. Если кто-то заглянет в окно, просто делает вид, что спит. Это важно. Не хочу, чтобы его лицо светилось перед каждым зевакой. А ты идешь со мной, чуть сзади. Молчишь, пока я не дам знак. Если кто-то спросит, кто ты, скажешь коротко: «Помощница», — без фамилии, без подробностей. Если среди пожарных будут знакомые с Сергеем, они в таком стрессе вряд ли смогут сразу вспомнить все лица его окружения. Дай нам шанс».

Я кивнула, поцеловала Никиту в лоб. Тот крепко обнял меня за шею и прошептал: «Мама, только возвращайся, ладно? Без тебя я никуда не поеду». «Никуда не денусь, — ответила я, с трудом отрываясь. — Ты сейчас самый главный страж нашей машины, понял?» Он серьезно кивнул и, как настоящий взрослый, защелкнул ремень. От этого у меня защемило в груди еще сильнее, но времени на сентиментальность не было.

Мы с Брониславой направились к воротам — не толкаясь, но и не петляя. Она шла быстрым уверенным шагом, сумка через плечо, папка под мышкой — детище отточенных лет в судах. Я чуть сзади, опустив взгляд, но все равно краем глаза отмечала каждый взгляд, брошенный в нашу сторону. У ворот охранник, с которым я когда-то не раз перекидывалась парой фраз про погоду и пробки, теперь стоял с опухшими глазами, красным носом и перекошенным шлагбаумом. «Куда, гражданочка?» — машинально спросил он, не сразу нас узнав. — «Проход закрыт, работают службы. Только родные».

«Именно, что родные, — уверенно перебила его Бронислава, даже не замедлив шага. — Я адвокат семьи Харитоновых. Меня вызвали для документального сопровождения и фиксации имущества, которое могло уцелеть. Позовите старшего по пожарной части и ответственного от следствия. У вас наверняка уже есть дежурный. Времени у меня мало, а работать нужно быстро. Вы же не хотите потом объяснять начальству, почему не допустили юриста к сейфу с наследственными документами, верно?» Она говорила таким тоном, что охранник, еще секунду назад пытавшийся изобразить власть, сразу сдулся, растерянно кивнул и, не споря, побежал к группе людей в форме, стоявших чуть в стороне. Мне оставалось только восхищенно и немного испуганно смотреть, как Бронислава одной фразой превратила препятствие в помощника.

Через пару минут к нам подошел высокий мужчина в пожарной куртке, с каской в руке, волосы мокрые, лицо закопченное. Рядом — невысокий, плотный человек в темной куртке, с папкой и дешевыми очками. Сразу было видно — какой-то дежурный следователь. «Доброе утро, — сухо сказал пожарный. Голос хриплый от дыма. — Вы юрист?» «Да, — спокойно ответила Бронислава, чуть кивнув. — Я представляю интересы покойного Анатолия Харитонова. Мне сообщили о ночном пожаре. В доме находился огнеупорный сейф с документами по наследственному делу. Я должна зафиксировать состояние сейфа и содержимого, а также убедиться, что внутри нет ничего, представляющего опасность для вас и ваших людей. Вот мои документы». Она протянула следователю старое удостоверение. Тот машинально взял, даже толком не всматриваясь, привычным жестом перелистал, вернул обратно.

«Дом серьезно пострадал, — сказал он, явно пытаясь говорить так, будто делает одолжение. — Перекрытия частично обрушились. Пока внутрь заходили только наши специалисты. Мы, конечно, посмотрим, что за сейф, но допускать к нему посторонних…» «Вы меня не допускаете, — мягко, но жестко поправила его Бронислава. — Вы просите меня зафиксировать то, до чего у вас пока не дошли руки. В неясных ситуациях потом вы же и получите по шапке, когда выяснится, что документы, необходимые для нотариуса, вы сами же и потеряли. Давайте так. Вы идете со мной, я ничего не трогаю руками, только говорю, что необходимо снять на фото и описать. А затем мы составим краткий акт в двух экземплярах. Один останется у вас, один у меня. Это защитит и вас, и меня. Неужели вам это невыгодно?»

Следователь внутренне поколебался. Это было видно потому, как он перевел взгляд с нее на пожарного и обратно. Потом пожал плечами. «Хорошо, — буркнул он. — Но только быстро. И только в моем присутствии. По одному. Дом еще может оседать. Никаких женщин туда я бы вообще не пускал, но раз уж вы такая принципиальная…» «Благодарю, — спокойно ответила Бронислава. — Будем считать, что вы только что обеспечили себе лишний уровень страховки. А эта девушка…» — она кивнула на меня, — «моя помощница. Если она вам мешает, пусть подождет у входа. Но без нее мне сложно будет ориентироваться по дому. Она знает планировку».

У меня пересохло в горле, но я все равно кивнула, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Внутри все сжалось, когда мы шагнули за ворота. За спиной гул толпы стал тише. Перед глазами открылось то, что еще вчера было моим домом, а теперь представляло собой черный, дымящийся скелет. Крыша провалилась в нескольких местах, стены почернели, часть обшивки облезла. На земле местами лежали обломки перекрытий, стекло, обугленные доски. В воздухе витал сладковатый запах мокрой гари. От него сразу сжались легкие, где-то глубоко внутри поднялась волна тошноты. Но я сглотнула ее обратно. Сейчас было не до того.

«Сейф где?» — коротко спросил пожарный, надевая каску. «В бывшем кабинете хозяина, — ответила я, заставляя себя говорить ровно. — На первом этаже, в углу за письменным столом, ближе к внутренней стене. Сейф встроенный, тяжелый, металл, огнеупорный». «Туда как раз сильнее всего поливали, — буркнул он. — Но если сейф толковый, при таком пожаре температура внутри могла и не достигнуть критических значений. Посмотрим»…