Урок на всю жизнь: как отец проучил родню за отношение к его ребенку

Он положил на стол фотографии ран своей дочери, медицинское заключение и письмо, написанное от руки, с подробным описанием всего случившегося. Дежурный офицер, в выцветшей форменной рубашке, избегал его взгляда, словно боялся честности, исходившей от этого отца. «Нужны более убедительные доказательства», — сказал он, глядя в сторону.

Николай ответил спокойно, но твердо: «Я думал, этого достаточно, чтобы открыть уголовное дело». «Вы знаете, этот случай непростой», — повторил офицер, перебирая бумаги.

«Непростой», — эхом повторил Николай. «Мою дочь заперли в свинарнике. На ее спине следы ремня. И все еще неясно, чтобы написать хотя бы строчку в протоколе?»

Офицер почесал затылок: «Дело в том, что у тети Татьяны есть влиятельные родственники в районе. Я не могу гарантировать, что дело дойдет куда надо».

Николай кивнул, не показывая эмоций, встал и молча собрал документы со стола. «Спасибо», — его голос не был злым, но тяжелым, как камень, падающий в глубокую воду. К вечеру, когда Николай сидел на крыльце с гитарой, перед калиткой появилась женщина.

На ней было пальто с меховым воротником, несмотря на тепло, широкополая шляпа, лицо, обветренное степным ветром, а глаза полны историй. «Вы Николай?» «Да. А вы?» «Меня зовут Каролина. Я училась с Татьяной в педагогическом». Николай кивнул, не зная, чего она хочет.

«Я работала в вашей сельской школе. Два года назад я пыталась защитить избитую девочку. Это была Олеся». Дыхание Николая сбилось, но он не перебивал.

«Татьяна выдумала, что я украла деньги из школьного фонда. Меня с позором уволили. Никто мне не поверил, потому что у нее были связи с председателем родительского комитета».

Николай не задавал лишних вопросов, только слушал. Каролина посмотрела на окно, за которым Олеся пряталась за занавеской. «Если нужен свидетель для суда, я пойду. Я готова».

«Почему?» — спросил Николай. Каролина сжала губы в тонкую линию. «Потому что я не хочу, чтобы другая такая «мать» имела право топтать ребенка только потому, что может кричать громче и имеет связи».

Николай долго молчал, глядя ей в глаза. «Спасибо», — сказал он тихо, но твердо. Той ночью Олеся заснула рано.

Николай сидел под светом масляной лампы, перебирая аккорды на гитаре. Это не была колыбельная или грустная мелодия, лишь неуверенные, но искренние ноты, как путь, который он теперь проходил. Каролина, уходя, еще раз оглянулась на приоткрытую калитку.

Она подумала, что, возможно, то, что называют справедливостью, не всегда приходит с сиренами или повестками. Иногда оно приходит с дрожащими руками, которые осмеливаются снова постучать в дверь, чтобы рассказать историю, заглушенную ребенком, который не знал, как кричать о помощи. Николай осторожно приподнял клапан серого казенного конверта.

Внутри был квиток о принятии жалобы в областном суде с еще свежими чернилами и полным именем обвиняемой — Татьяна Громова. Он не перечитывал текст. Это не было нужно.

Слова на бумаге уже не имели такого значения, как тепло в его руке, когда Олеся мягко сжала его пальцы и спросила: «Значит, ее правда поведут к судье, папа?» Николай посмотрел на дочь. В ее блестящих карих глазах было что-то, что заставило его сдержать дрожь в голосе. Это не был страх, а невинная вера, слишком большая для девочки, столько времени жившей в тишине и ужасе.

Он не ответил словами, лишь медленно и уверенно кивнул. Из коридора для посетителей послышались твердые шаги по полу. Появилась Каролина Паршина, с уже седыми волосами, но прямой осанкой, с толстой пачкой документов в руке.

Ее взгляд на Николая был полон не сомнения, а уважения и солидарности. «Я распечатала три копии», — сказала она деловито. «Одна для суда, одна для полиции, последняя для тебя».

«Спасибо, Каролина», — Николай осторожно принял бумаги, его взгляд задержался на красной печати, блестевшей под светом лампы. Каролина села, налила себе стакан лимонной воды со льдом, который принесла с собой в термосе. Она не спрашивала разрешения и не ждала одобрения.

Для нее помощь Николаю была не одолжением, а моральной обязанностью. Она была старшей медсестрой в местной больнице, пока Татьяна не добилась ее увольнения за отказ игнорировать синяки на спине Олеси. «Знаешь, почему тогда никто ничего не сказал?» Николай покачал головой.

«Потому что все отчеты о жестоком обращении с ребенком в твоем доме таинственным образом исчезали. Это не вина системы, это вина одного человека, которого она прятала, как свой последний козырь». Она сделала паузу, отпила воды и добавила: «Татьяна — двоюродная сестра местного депутата Игната Карпенко».

Николай нахмурился. Это имя он слышал в новостях, когда еще служил. Говорили, что Карпенко — человек из народа, но за благообразной внешностью и политической улыбкой теперь все стало ясно….