«В машину к мужу не садись»: кого встретила женщина в автобусе после странного предупреждения водителя

Антон поставил кружку на перила, широко раскинул руки и подхватил ребенка. Он поднял ее высоко в воздух, закружил, смеясь. Этот смех… Мила не слышала его таким уже много лет. Искренним, заливистым, молодым.

— Принцесса моя! Как доехали? — он поцеловал девочку в макушку, потом опустил ее и шагнул к женщине.

Он обнял ее за талию, привычно, по-хозяйски. Женщина что-то сказала ему, улыбаясь, и поправила воротник его свитера. Антон наклонился и поцеловал ее. Не в щеку, как целовал Милу утром. В губы. Долго, нежно.

Мила сползла по стене. Ноги отказались ее держать. Она села прямо на грязный, влажный асфальт, не заботясь о пальто. Это была не интрижка. Не случайная связь в командировке. Это была жизнь. Другая, полная, настоящая жизнь, в которой Антону было тепло и радостно. Жизнь, где он был папочкой для девочки с его глазами. Жизнь, в которой для Милы места не было, и, судя по возрасту девочки, не было уже лет семь.

В груди что-то оборвалось. Словно лопнула туго натянутая струна, державшая ее все эти годы. Мила закрыла рот ладонью, чтобы не завыть в голос. Плечи ее затряслись в беззвучном рыдании. Слезы текли по щекам, горячие, соленые, смывая тушь, капая на серый воротник пальто. Она сидела на земле, маленькая, раздавленная женщина, и смотрела сквозь пелену слез на идиллию за зеленым забором. Она вспомнила, как экономила на мясе, чтобы купить Антону хорошие туфли. Как штопала его носки. Как верила каждому слову про совещания и командировки. Какой же дурой она была. Какой слепой, жалкой дурой.

Антон подхватил с земли детский рюкзак, другой рукой обнял свою женщину, и они втроем вошли в дом. Дверь закрылась, отрезав Милу от их тепла. Она осталась одна. В чужом городе, на грязном асфальте, с дырой в груди размером с этот проклятый дом. Она попыталась вдохнуть, но воздух застревал в горле колючим комом. Мила сжалась в комок, обхватив колени руками, и, уткнувшись лицом в мокрую шерсть пальто, наконец позволила себе заплакать в голос — тихо, скуляще, как побитая собака, которую выгнали на мороз.

Мила поднялась с земли не сразу. Сначала она оперлась ладонью о шершавый кирпич, потом медленно, по-старушечьи, выпрямила спину. Колени были мокрыми и грязными, но ей было все равно. Она отряхнула пальто механическим, ничего не значащим движением и побрела прочь от дома с зеленым забором. Дорога назад прошла в тумане. Она не помнила, как села в автобус, как добралась до своего города, как открыла дверь квартиры. Она просто сидела на кухне, глядя на остывший чайник, и ждала.

Антон вернулся через три часа. Он вошел, насвистывая, бросил ключи на тумбочку — тот самый звук, который всегда означал его возвращение домой.

— Мила, я дома! — крикнул он с порога. — Представляешь, семинар закончился раньше. Я купил торт.

Он осекся, войдя в кухню. Мила сидела за столом не шелохнувшись. Она даже не повернула головы. Ее пальто все еще лежало комком на стуле рядом, с грязными пятнами на подоле.

— Мил? Ты чего? — в его голосе промелькнула нотка тревоги. — Случилось что? С Настасьей?

Мила медленно подняла на него глаза. В них не было слез. Только бесконечная, свинцовая усталость.

— Я видела ее, Антон. И девочку. Лилю.

Тишина, повисшая в кухне, была плотной, звенящей. Антон побледнел мгновенно. Коробка с тортом выскользнула из его рук и с глухим шлепком ударилась о пол, но он даже не вздрогнул.

— Ты? Ты была в Обухове? — прошептал он.

— У нее твои глаза, — сказала Мила ровным, безжизненным голосом. — И твой медальон. Тот, который ты потерял.

Антон рухнул на стул напротив. Вся его уверенность, весь лоск успешного чиновника слетели с него, как шелуха. Он закрыл лицо руками.

— Мила, прости. Я не хотел. Я не знал, как сказать… — он заплакал. Не так, как плачет мужчина от горя, а жалко, всхлипывая, размазывая слезы по лицу. — Это случайно вышло, правда. Семь лет назад. Я просто… Я не хотел никого обидеть. Я люблю тебя, Мила. Но и их бросить не мог. Лиля… Она же ребенок.

Мила смотрела на него и чувствовала… ничего. Ни жалости, ни гнева. Только брезгливость. Она смотрела на этого человека, с которым делила постель, стол и жизнь, и видела труса.

— Ты не хотел никого обидеть? — тихо спросила она. — Ты врал мне семь лет. Каждый день. Каждую минуту…