«В машину к мужу не садись»: кого встретила женщина в автобусе после странного предупреждения водителя

Но теперь страха не было. Была только пустота и ясность. Она вернулась в комнату. Антон спал на диване в гостиной, укрывшись пледом. Он даже во сне выглядел жалко, поджав ноги. Мила прошла в спальню, открыла шкаф и достала старую дорожную сумку. Она не знала, куда пойдет. Не знала, на что будет жить. Но она точно знала одно: она больше не будет удобной. И она не будет жить во лжи ради статуса и спокойствия Зинаиды Петровны.

Она начала складывать вещи. Медленно, аккуратно. Футболки, белье, старые джинсы. Каждая вещь ложилась в сумку, как кирпичик — фундамент новой, неизвестной, пугающей жизни. Утром она не будет готовить завтрак. Утром она сделает первый шаг.

Утром Мила не ушла. Сумка так и осталась стоять в углу спальни немым укором ее нерешительности. Настасья проснулась с температурой, бледная, кашляющая, и материнский инстинкт перевесил гордость. Мила осталась. Она варила бульон, подавала лекарства и каждый раз, проходя мимо гостиной, где сидел понурый Антон, чувствовала, как внутри все сжимается в ледяной комок.

В обед телефон пискнул сообщением. Неизвестный номер. «Сквер. Та же скамейка. Через час. Это важно. С.»

Мила знала, кто это. Она вышла из дома, сказав дочери, что идет в аптеку. Ноги сами несли ее к знакомому клену. Савва уже ждал ее. На этот раз он не прятался в тени, а сидел прямо, положив руки на рукоять трости. Рядом с ним на скамейке лежал старый, потрепанный блокнот в дерматиновой обложке — такие выдавали водителям в автопарке лет двадцать назад.

— Савелий Ильич… — Мила подошла и села рядом, не глядя на него. Ей было стыдно. Стыдно за то, что он предупреждал, а она не верила. Стыдно за то, что он видел ее позор.

— Видела? — спросил он глухо.

— Видела.

— Хорошо, — старик кивнул, словно ставя печать на документе. — Значит, теперь ты готова слушать.

Он подвинул к ней блокнот.

— Что это?

— Моя совесть, Мила. Или то, что от нее осталось.

Мила открыла первую страницу. Почерк Саввы был крупным, угловатым, с сильным нажимом. Даты. Время. Километраж. Адреса.

«12 марта. Обухов, улица Центральная, 14. Ожидание 3 часа. Магазин игрушек — 4,5 тысй».

«5 апреля. Банк «Северный». Снятие наличных. Обухов, улица Центральная, 14. Передача пакета».

«20 мая. Поликлиника «Здоровье», Обухов. Оплата приема педиатра».

Страницы шелестели под ее пальцами, как сухие листья. Год за годом. Пять лет скрупулезных записей.

— Я ведь не просто так его возил, Мила, — заговорил Савва, глядя перед собой. — Я все видел. Я был его алиби. «Савва, скажи Миле, что мы на объекте задержались». «Савва, заедь в цветочный, купи букет, скажи — от меня, а я пока позвоню…» Я молчал, потому что работа нужна была. Пенсия маленькая, жена болеет. Я продавал свою совесть за зарплату, Мила.

Мила молчала, перелистывая страницы.

— А потом, год назад… — голос старика дрогнул. — Мы ехали из Обухова. Он был веселый, пьяный от счастья. Дочка его, Лиля, первое слово сказала. Или что-то такое. А я… я возьми и скажи: «Антон Сергеевич, а ведь у Настасьи сегодня выпускной в музыкалке. Вы обещали быть». Савва горько усмехнулся. — Он тогда так на меня посмотрел… Как на грязь. «Ты, — говорит, — старик, рули и не лезь не в свое дело. Мила баба сильная, справится. А Вике помощь нужна, она одна». И уволил меня на следующий день. Сказал — ненадежный.

Мила остановилась на одной записи. Дата — полгода назад.

«Банк Центральный. Снятие со вклада «Образование». 150 тысяч, перевод на карту В.И. Ремонт крыши в Обухове».

Вклад «Образование». Мила похолодела. Это был их неприкосновенный запас. Деньги, которые они откладывали с рождения Настасьи. На университет, на репетиторов, на будущее. Каждая копейка там была полита ее потом, ее отказами от нового пальто, от отпуска, от нормальной жизни.

Она судорожно пролистала дальше.

«Снятие со вклада «Образование». 50 тысяч».

«Снятие со вклада «Образование». 200 тысяч, покупка мебели в детскую».

— Он… Он опустошил счет… — голос Милы сорвался на шепот.

— Почти полностью, — подтвердил Савва. — Я возил его в банк каждый раз. Он говорил, что инвестирует. Что деньги должны работать. А они работали на ремонт крыши в Обухове и на частный садик для Лили.

Мила закрыла блокнот. Руки ее дрожали мелкой, противной дрожью. Это было хуже измены. Измену можно объяснить страстью, ошибкой, слабостью. Но это… Это было воровство. Он крал не у нее. Он крал у собственной дочери. У Настасьи, которая мечтала поступить на архитектурный, которая ночами сидела над чертежами, которая верила, что папа гордится ею и поможет. Антон не просто предал их семью. Он методично, расчетливо, копейка за копейкой уничтожал будущее своего первого ребенка, чтобы построить комфортное гнездо для второго.

— Почему вы мне раньше не сказали? — спросила Мила, не поднимая глаз.

— Боялся, — честно ответил Савва. — Боялся его. Боялся, что ты не поверишь. Что скажешь — старик из ума выжил, мстит за увольнение. Ты же любила его, Мила. Ты на него молилась. — Он накрыл ее руку своей сухой, шершавой ладонью. — А теперь? Теперь я вижу, что терять тебе уже нечего. Возьми этот блокнот. Это не просто бумажки. Это доказательство. Если он начнет юлить, если будет говорить, что денег нет — покажи ему это. Пусть знает, что его тайная бухгалтерия не такая уж тайная.

Мила сжала блокнот. Он жег ей пальцы.

— Спасибо, Савелий Ильич.

— Не за что меня благодарить, дочка. — Старик тяжело вздохнул и поднялся, опираясь на трость. — Я ведь тоже соучастник. Я возил его. Я молчал. Прости меня, если сможешь.

Он побрел прочь по аллее, сутулясь еще больше, чем обычно. Маленькая фигурка в старом плаще, несущая на плечах груз чужих грехов. Мила осталась на скамейке. Ветер трепал страницы блокнота, открывая все новые и новые даты.

«Покупка шубы. 80 тысяч».

«Оплата путевки в санаторий для мамы (Зинаида Петровна). 60 тысяч».

Мила вспомнила, как Антон говорил ей прошлой зимой: «Мила, кризис, премию урезали, давай в этом году без подарков. Главное — мы вместе». Она тогда согласилась, пожалела его, приготовила праздничный ужин из того, что было. А он в это время покупал шубу другой женщине на деньги их дочери.

Внутри Милы что-то окончательно перегорело. Жалость, сомнение, страх — все это исчезло, сгорев в белом пламени ярости. Тихой, холодной, расчетливой ярости. Она встала. Движения ее стали четкими, резкими. Она спрятала блокнот в сумку, застегнула молнию с резким звуком, похожим на выстрел. Она больше не плакала. Слез не осталось. Осталось только желание вернуть то, что принадлежит ее дочери. Мила направилась домой. Теперь она знала, что скажет Антону. И на этот раз он не отделается слезами и жалкими оправданиями. Теперь у нее в руках было оружие, и она собиралась его использовать.

Мила вошла в квартиру и бросила блокнот на стол перед Антоном. Глухой стук прозвучал как удар молотка судьи. Антон, сидевший с пультом от телевизора, вздрогнул. Он потянулся к книжке, открыл ее наугад, и лицо его мгновенно стало пепельным. Он листал страницы, и с каждым перевернутым листом становился все меньше, все ничтожнее.

— Откуда? Откуда это у тебя? — прохрипел он, не поднимая глаз.

— Это не важно, — голос Милы был твердым, как сталь. — Важно то, что там написано. Ты украл деньги у Настасьи. У своей дочери.

Антон вскочил. Он начал метаться по комнате, хватаясь за голову.

— Мила, я все верну. Клянусь. Это было временно. Я просто… У меня были долги…

— Долги на шубу? На ремонт крыши в Обухове? — Мила не кричала. Ее спокойствие пугало его больше, чем истерика. — Ты вернешь все. До копейки.

— Конечно. Я продам машину. — Он схватил ее за руки, заглядывая в глаза с собачьей преданностью. — Я прямо завтра выставлю ее на продажу. Я возьму кредит. Я все исправлю, Милочка, слышишь? Только не уходи. Не говори Настасье. Не губи меня…